Мать позвонила во вторник, когда я перебирала вещи после смены. Голос у неё был такой ровный, с затаённой торжественностью.
— У тебя квартира в Москве. Ты обязана приютить Егора, пока он будет поступать.
Я держала телефон плечом, руки в холодной воде. Под ногти забилась земля из горшка с фикусом, который я опрокинула утром.
— Мам, я работаю. У меня ночные смены. Какие гости?
— Он не гость. Он сын твоей сестры.
— Сестра со мной не разговаривает семь лет.
— Вот и наладишь. Через Егора.
Я выключила воду. Капли стекали с пальцев на линолеум, собирались в тёмные точки.
— Он что, сам не может снять?
— На что? У Лены денег нет. А у тебя — двушка. Одна живёшь.
— Я не одна. У меня кот.
— Коту твоему ничего не будет. Егор аккуратный мальчик.
Я посмотрела на кота. Тот спал на подоконнике, свесив лапу. Ему было плевать.
— Мам, я не хочу.
— А я не спрашиваю.
Она отключилась.
Егор приехал в четверг, с одним рюкзаком и запахом дешёвого геля для душа. Стоял на пороге, смотрел не на меня, а куда-то в район моего плеча. Восемнадцать лет, острые скулы, руки с обкусанными ногтями.
— Здрасьте, тёть Наташ.
— Проходи.
Он снял кроссовки, поставил их носками к двери, как в детском саду. Повесил рюкзак на крючок. Всё делал медленно, словно спрашивал разрешения каждым движением.
Я показала комнату. Там стоял диван, который я хотела выбросить ещё весной, и стеллаж с книгами, которые не перечитывала. Егор кивнул, сел на край, рюкзак положил рядом, как больного.
— Есть хочешь?
— Не. Я в поезде поел.
— В поезде — это дошик?
— Ну.
Я ушла на кухню. Сварила макароны, бросила туда замороженные овощи, сверху сыр. Получилось некрасиво, но съедобно. Поставила перед ним тарелку.
— Ешь.
Он ел, не поднимая глаз. Я смотрела на его макушку, на вихор слева — точь-в-точь как у сестры в детстве. Ленка так же наклоняла голову, когда делала уроки. И так же молчала, если что-то случилось.
Первую неделю он почти не выходил из комнаты. Готовился к экзаменам — так он говорил. Я слышала, как он листает страницы, как скрипит диван, когда он встаёт. Иногда из-за двери доносился приглушённый голос — он с кем-то говорил по телефону. С матерью? С друзьями? Не знаю.
Я уходила в ночь, возвращалась утром. Спала до трёх. Мы пересекались на кухне, как два судна в тумане.
Однажды застала его у окна. Он стоял и смотрел во двор, на детскую площадку. В руке — яблоко, надкушенное, с тёмной ямкой.
— Егор.
Он обернулся. Взгляд пустой, как после долгого сна.
— Ты чего не готовишься?
— Устал.
— Устал — отдохни. Только не выпадай из ритма.
— Ага.
Он вышел. Яблоко осталось на подоконнике. Я смотрела на него минуту, потом выбросила.
В августе начались экзамены. Егор возвращался злой, отвечал односложно, закрывался в комнате. Я не лезла. Мать звонила каждый вечер, допрашивала: как он, ест ли, не гуляет ли. Я говорила правду — не знаю, он сам по себе. Мать раздражалась. Я тоже.
— Ты вообще о нём думаешь? — шипела она в трубку.
— Я его не выгоняю. Чего ещё?
— Ты бесчувственная. Вся в отца.
— Спасибо.
Клала трубку. Смотрела на потолок. Кот приходил, ложился на грудь, мурчал, как испорченный холодильник.
Как-то утром я проснулась от звука льющейся воды. Пошла в ванную. Дверь была приоткрыта. Егор стоял у раковины, наклонившись, и смотрел в зеркало. Вода текла на пол — он даже не заметил, что кран не выключен.
— Егор.
Он вздрогнул. Закрыл кран. На полу — лужа.
— Простите. Я задумался.
— Полотенце дать?
— Не надо.
Он вытер пол своей футболкой, снял её, бросил в стирку. Прошёл мимо меня, голый по пояс, худой, с выступающими лопатками. В комнате хлопнула дверь.
Я стояла и смотрела на капли на кафеле. Слёзы? Нет. Просто вода.
В середине августа Егор не сдал третий экзамен. Вернулся в половине двенадцатого, хотя должен был в четыре. Я ждала на кухне. Свет не включала — сидела в полутьме, кот на коленях.
Он вошёл, не сняв кроссовок. Сел напротив. Руки тряслись.
— Всё. Не поступил.
— Совсем?
— Нужен был проходной семьдесят восемь. У меня шестьдесят.
— Бывает.
— Не бывает! — он ударил кулаком по столу. Кот рванулся, забился под батарею. — Я готовился! Я всё лето готовился! Она же сказала — у тебя есть связи, у тебя есть квартира, ты поможешь. А ты что сделала? Ничего!
— Какие связи, Егор? Я медсестра. Работаю в больнице за копейки.
— Но она говорила, что ты всё устроишь!
Он смотрел на меня с яростью. Так смотрят на того, кто не оправдал ожиданий. На того, кто должен был, но не смог.
— Кто говорил? Мама твоя?
— Да!
Я молчала. Кот осторожно выглядывал из-под батареи. На столе лежала квитанция за квартиру — я не успела убрать.
— А что именно, по её словам, я должна была сделать? — спросила я тихо.
— Позвонить кому-то. В приёмную комиссию. Ты же здесь живёшь. У тебя знакомые…
— Я здесь живу. У меня знакомые — санитарки и фельдшер. Егор, твоя мать семь лет не отвечала на мои звонки. А теперь я должна была позвонить «кому-то»?
Он опустил голову. Кулаки разжались. Плечи поникли.
— Я не знаю. Я просто не знаю, что теперь делать.
— Для начала — сними обувь.
Он посмотрел на свои кроссовки, будто впервые увидел. Наклонился, расшнуровал. Поставил у двери, ровно.
— Простите, — сказал он. — Я на вас наорал.
— Ничего.
Я встала, достала из холодильника то, что было: сыр, хлеб, помидор. Сделала бутерброды. Поставила перед ним чайник — греть воду. Он смотрел, как закипает.
— Я не поступлю в этом году.
— Бывает и так.
— Что мне сказать маме?
— Правду.
— Она меня убьёт.
— Вряд ли.
Он усмехнулся. Впервые за всё время — по-настоящему, не криво.
— Вы её не знаете.
— Знаю. Я выросла с ней.
Он взял бутерброд. Ел медленно, без аппетита, но ел. Я смотрела на его руки — тонкие, с синими венами. Вены — как у матери. Как у меня.
— Тёть Наташ, а почему вы с мамой не общаетесь?
Я не ожидала вопроса. Он прозвучал просто, без подвоха. Но внутри что-то сдвинулось.
— Это долгая история.
— А вы расскажите. Мне всё равно теперь некуда спешить.
Я села. Чайник закипел, я выключила его. В темноте кухни пар поднимался к вытяжке, растворялся.
— Мы поссорились из-за отца. Я хотела отправить его в пансионат. Он болел, нужен был уход. Лена считала, что мы должны его забрать к себе. Но у неё была семья, маленький ты. А у меня — работа. Ни одна из нас не смогла. И мы поссорились.
— Из-за этого?
— Из-за того, что каждая считала, что другая должна была поступить правильно. Лена говорила, что я эгоистка. Что я бросила отца. Я говорила, что она лицемерка. Что она хотела его сбагрить мне. В итоге отец умер в больнице. Один.
Егор долго молчал. Потом спросил:
— А кто был прав?
— Никто.
Я заварила чай. Мы пили молча. Кот вылез, потёрся об Егора, тот погладил его дрожащими пальцами.
— Я, наверное, вернусь домой, — сказал он. — Не буду вас стеснять.
— Куда? В посёлок? И что там делать?
— Не знаю. Работать.
— У тебя есть ещё год. Можно пересдать. Или пойти на платное — я узнаю, какие есть варианты.
— У мамы нет денег.
— У меня есть немного. Но с условием.
— Каким?
— Ты сам заработаешь половину. Пойдёшь подрабатывать. Я помогу найти место.
Он смотрел на меня так, будто я предложила полететь на Луну. Потом кивнул.
— Хорошо. Спасибо.
— Пожалуйста.
— Тёть Наташ, а можно ещё вопрос?
— Ну.
— Почему вы не замужем?
Я засмеялась. Негромко, но искренне.
— Потому что не захотела.
— Совсем?
— Совсем. А ты почему такой любопытный?
— Мама говорила, что вы из-за этого стали злой.
— Злой?
— Ну. Одинокой.
Я откинулась на спинку стула. В голове звучал голос сестры: «Ты просто завидуешь, у тебя никого нет». Лена всегда била в это. Всё, что я делала, она объясняла моим одиночеством.
— Знаешь, что, Егор? Одиноко бывает и в браке. Просто это не так заметно.
Он не ответил. Допил чай, отнёс чашку в раковину. Остановился в дверях.
— Я позвоню маме завтра. Сам.
— Давай.
Он ушёл в комнату. Я осталась сидеть. Кот забрался ко мне на колени, замурчал. В окно светил фонарь, на стене дрожали тени от листьев тополя. Я смотрела на них и думала о том, что Егор не виноват. Он просто оказался между нами. Как письмо, которое отправили без адреса.
Утром он сам приготовил завтрак. Разбил два яйца, поджарил, разложил на тарелки. Хлеб — в тостер. Сыр — тонкими ломтиками. Когда я вышла, всё уже стояло на столе.
— Это я так, не умею особо, — пробормотал он.
— Нормально.
Ели молча. Потом он сказал:
— Я вчера позвонил маме. До ночи говорили.
— И как?
— Она плакала. Потом кричала. Потом сказала, чтобы я возвращался.
— А ты?
— Я сказал, что останусь. Что вы предложили помочь. Она сначала не поверила. Сказала, что вы это из упрямства.
— Из упрямства?
— Ну, чтобы ей назло.
Я усмехнулась.
— Передай ей, что да. Назло.
Он засмеялся. Смех у него был тихий, лёгкий, непохожий на Ленин.
— Ладно. Пойду в центр, узнаю про курсы.
— Валяй.
Он оделся, попрощался, ушёл. Я стояла у окна и смотрела, как он выходит со двора. В рюкзаке у него лежали документы, пара тетрадей и яблоко, которое я положила утром.
Через два дня он устроился в кофейню у метро. Бариста. Я узнала случайно — зашла туда после смены, заказала чай. Егор стоял за стойкой, в чёрном фартуке, сосредоточенный, и рисовал пеной что-то на капучино. Увидел меня, смутился.
— Не говорите маме. Она не одобрит.
— Почему?
— Скажет, что это несерьёзно.
— А ты как считаешь?
— Я пока не знаю. Но мне нравится.
Я взяла стакан. На пенке — неровное сердечко.
— Красиво, — сказала я.
— Это случайно вышло.
— Случайно — тоже бывает.
Вечером я позвонила матери. Впервые за долгое время сама набрала её номер. Она ответила после третьего гудка.
— Что случилось?
— Ничего. Просто хотела сказать, что Егор работает. И готовится. И я ему помогу.
— С чего вдруг?
— С того, что он сам попросил.
Молчание. Я слышала, как она дышит. Потом:
— Ну, спасибо. Хоть что-то ты сделала.
— Не за что.
— Наташ.
— Что?
— Я… я, наверное, тоже должна…
— Не надо, мам. Давай не сейчас.
— Хорошо.
Она положила трубку. Я сидела в темноте, смотрела на телефон. Внутри было пусто и спокойно, как после долгой ссоры, которая больше не имеет значения.
Егор вернулся поздно. Я не спала, ждала его. Он прошёл на кухню, сел напротив.
— Устал?
— Немного.
— Ужин в холодильнике.
— Спасибо.
Он поел стоя, у окна. Потом сказал:
— Знаете, я сегодня подумал. Может, мне вообще не идти в этот ВУЗ. Может, я не туда рвался.
— А куда?
— Не знаю. Но я, кажется, только сейчас понял, что поступал не потому, что хотел. А потому, что мама хотела.
Я ничего не ответила. Просто смотрела на него — высокий, худой, с усталыми глазами. Совсем ещё мальчик. Но уже с трещиной внутри, из которой прорастало что-то своё.
— Разберёшься, — сказала я. — Время есть.
— А если не разберусь?
— Тогда будешь жить не своей жизнью. Но это тоже выбор.
Он улыбнулся. Потом тихо:
— Спокойной ночи, тёть Наташ.
— Спокойной.
Он ушёл. Кот вылез из-под стола, посмотрел на меня, как старый друг, который всё понимает, но не осуждает. Я погладила его за ухом.
На следующий день Егор принёс домой пачку листовок — курсы программирования, вечерние, на год. Разложил их на столе, стал подчёркивать ручкой даты. Я села рядом. Мы вместе читали мелкий шрифт, искали скидки, сравнивали программы. За окном шумел дождь. В комнате пахло мокрым асфальтом и свежим хлебом, который Егор купил по дороге.
И впервые за долгое время мне не хотелось, чтобы он уезжал.
✅ Понравился рассказ? Подпишитесь на канал и нажмите 👍, чтобы не пропустить следующий.
❤️ Канал живёт благодаря читателям. Если вы можете поддержать автора — нажмите «Поддержать» или подписаться на премиум статьи. Хоть 50 рублей, хоть 100. Каждый рубль идёт в дело: новые рассказы, больше времени на тексты, меньше рекламы.