все главы здесь
часть 1 здесь
Глава 33
— Ирод… придеть… — старуха еще мгновение смотрела куда-то мимо Насти, потом пальцы ее бессильно разжались. Голова снова опустилась на подушку. Лукерья тяжело вздохнула и опять ушла в забытье.
А Настя так и осталась сидеть, не в силах пошевелиться. Тихон поднялся с лавки, осторожно укрыл Лукерью получше и обернулся к Насте:
— Не пужайси, Настенька.
Он говорил спокойно, хотя где-то глубоко внутри неприятно кольнуло сердце.
— В жару человек и не тако наговорить могеть. Энто хворая голова с им балуеть.
Настя молча кивнула. Только отчего-то слова старухи никак не выходили у нее из головы.
«Береги девку… Катеньку?»
И от чего именно ее надо беречь?
Настя медленно поднялась с лавки. Лицо у нее побелело, а руки сами собой прижались к груди, будто она уже держала на них Катеньку, защищая от всех невзгод, как велела Лукерья.
Она растерянно посмотрела на деда Тихона.
— Деда… Ты слыхал?
Тихон тяжело вздохнул и опустился обратно на лавку.
Некоторое время он молчал, глядя на Лушу, потом негромко сказал:
— Слыхал. Усю ночь енто самое и шептала…
Покачал головой.
— «Береги… Девку береги…» Да ишо про ирода какова-то сказывала.
Он поднял глаза на Настю.
— А таперича, видать, понимаю… Однако, про Катеньку чевой-то чуеть. Ить как тебе схватила-то. Неспроста, унучка.
От этих слов Насте стало совсем не по себе. Она торопливо перекрестилась. Тихон внимательно посмотрел на любимицу:
— Как Катенька-то? Пошто Лукерья так грить? Сама-то как думашь?
Настя поспешно смахнула навернувшиеся слезы.
— Ладно усе, деда. Слава Богу. Сосеть справно. Не хворать.
Она виновато опустила глаза.
— Токма молока у мене маловато… совсема. Галя и свою кормить, и мою. Коль заплачуть обе, так сначала Нюрочку приложить, а опосля и Катеньку. Обеим хватать. Галя с имя как с двойнятамя.
Тихон кивнул.
— Энто ладно. Слава Господу, што хочь у Гали молока вдоволь.
Он задумчиво потер бороду.
— Не знай тада, Наська… от какова ирода яе беречь… береги ото всево. А как Луша выздороветь, так и спросим, коль помнить будять про ирода.
Тихон медленно покачал головой.
— Усе у нас мужики добры… вродя. Иродов и нет.
Будто сам себя успокаивал.
— И Володька с Петькой справныя, коль приедуть. И Василий ничевой мужик. Авдей про яво худова слова не сказывал. Андрея я и сам знай. Наскрозь яво вижу.
Он на мгновение задумался и вдруг тихо добавил:
— Да и откель жа у нас ироду взятьси…
Настя ничего не ответила. Она только еще крепче запахнула платок и, торопливо перекрестив спящую Лукерью, почти бегом вышла из хаты. Ей вдруг нестерпимо захотелось поскорее взять Катеньку на руки.
Она вышла из хаты деда Тихона сама не своя. Слова Лукерьи не просто звенели в ушах — они будто поселились где-то под сердцем и теперь отзывались в нем каждым ударом.
«Береги девку… береги девку», — стучало сердце, отдаваясь в голове.
Из леса доносился глухой перестук топоров, мужские голоса, треск падающих деревьев. Над приютом тянулся запах свежей щепы, борща и горячего хлеба.
А в хате Митрофана стоял совсем другой шум. На печи булькали сразу два чугуна. Марфа, закатав рукава, ловко управлялась сразу со всем: то помешает варево, то подкинет полено в печь, то велит Аксинье достать еще муки.
Галя уже успела замесить тесто и теперь быстро лепила пироги, время от времени поглядывая на Аннушку, мирно сопевшую в люльке.
Рядом возились и ребятишки. Анфиска пыталась помогать Гале с пирогами, но больше скорее мешала. Архип сидел на лавке и горько плакал. Мишаню взяли в лес, а его пока нет, объяснив так:
— Минька давно приютскай. Привычнай, а ты пока у хате сиди. Как приволокем лес сюды, и тебе работа найдется.
Мишаня, уходя, с такой гордость поглядел на Архипа, что тот чуть не кинулся в драку, да мать удержала:
— Ну чевой ты? Сказано сидеть — значица сиди покудава.
Едва Настя переступила порог, Марфа сразу заметила неладное.
— Нась… Чевой стряслоси?
Настя только покачала головой. Глаза уже были полны слез.
— Бабка Лукерья шибко хворыя, и ишо… ишо грит, штоба я Катеньку стерегла от ирода какова-то. Пойду я — вы ужо тут без мене. День и ночь… ни на минуту не спущу с рук.
В хате сразу стало тихо. Даже Архип перестал ныть. Галя поднялась из-за стола.
— Да скажи ж толком, чевой случилоси с бабкой? И пошто Катю беречь?
Настя перевела дух.
— Бабке Лукерье худо совсема… дед грит остыла вродя, но кашель будто бы севодни полегша стал… а она в забытьи ишо.
Голос предательски дрогнул.
— Мене за грудки схватила… да шепчеть… «Береги девку… Ирод придеть…» А какая ж у мене девка? Токма Катенька.
Марфа медленно перекрестилась. Следом перекрестилась и Аксинья. У них у обеих были девки, и они вдруг подумали — мало ли что! Вдруг про их девок речь. И лишь одна Галя ничего худого не подумала про свою Нюрочку.
Лишь осенила себя крестом и негромко сказала:
— Господи… спаси и сохрани…
Некоторое время все молчали. Потом Марфа подошла к Насте, обняла и ласково сказала:
— Иди, Нась. Иди. Без тебе севодни управимси. Да ужо и готово усе.
Она улыбнулась тепло, по-матерински.
— Не впервой на такую ораву стряпать.
Аксинья тоже кивнула.
— Ступай. Коль сердце не на месте, никакой работы — усе одно не выйдеть.
Настя только благодарно посмотрела на женщин.
Стремительно зайдя в свою хату, Настя сразу увидела Лизу. Та сидела на лавке и тихонько покачивала сразу две колыбельки.
Тишка и Настенька мирно посапывали, изредка вздыхая во сне. Увидев встревоженное лицо Насти, Лиза приподнялась и шепотом спросила.
— Нась, чевой ты?
Настя рассказала все дрожащим шепотом: и про бабку Лукерью, и про ее предостережение.
Лиза слушала, не перебивая, потом быстро перекрестилась.
— Господи… да чевой жа ишо? И кто ентот ирод?
Еще раз осенила крестом и себя, и всех детей:
— Спаси и сохрани… робяток наших усех.
Настя вздохнула, взяла спящую Катеньку из колыбельки и уложила рядом с собой.
— Пущай так покудава будеть.
Весь день она просидела возле нее, никуда не отлучаясь, даже по малой нужде ей было боязно уходить. Но ничего не предвещало никакой беды. Никто в приюте не появлялся, малышка чувствовала себя хорошо и была спокойна. Галя дважды приходила ее кормить.
И лишь к вечеру Насте стало казаться, что, может быть, дед Тихон все-таки прав. Скорее всего, Лукерья и впрямь просто бредила от сильного жара.
Весь день Катенька спала и хорошо сосала, но когда над приютом опустилась ночь, она вдруг вздрогнула, проснулась и жалобно заплакала.
Настя сразу приложила дочь к груди. Малышка жадно схватила сосок, но уже через несколько секунд выпустила его и недовольно заплакала еще громче.
Настя надавила на сосок — пусто. Она быстро освободила другую грудь. Молока не было совсем и там.
Благодарю вас, мои дорогие читатели за вашу поддержку.
можно здесь, коль удобно и есть желание
Татьяна Алимова