Часть 1 здесь
Глава 1
Март стоял пасмурный, тревожный. Ночи еще были зимние, темные, с подмороженной тишиной, а днем уже пахло сырой землей и прошлогодней травой. В такую ночь Лукерья и проснулась — не от звука, а будто кто-то тихонько дернул ее изнутри.
Потом уже и стук дошел — осторожный, почти робкий, в окошко.
— Бабка Лукерья… — донеслось снаружи. — Енто я, Галя. Выйди. Началоси у мене.
Лукерья не охнула, не ахнула — резво, по-молодому слезла с печи, будто и не было за плечами долгих лет. Накинула тулуп, босиком влезла в валенки и кинулась в сени.
На пороге стояла Галя. Лицо бледное, губы синие, но глаза ясные. Огромный живот она держала обеими руками, будто боялась уронить.
— Чевой жа ты… — зашептала Лукерья, уже обнимая, подхватывая под локоть. — Чевой жа ты мене и не подала знаку?.. Я ж не почуяла тебе.
Обычно Лукерья чувствовала рожениц. За день, за два, иногда за неделю знала — кто пойдет к ней рожать, кто уже в дороге, кто только думает. А тут — пусто было в ней, тихо.
Галя криво улыбнулась, перехватывая дыхание, проговорила:
— То ты далече видишь… а я ить рядом. Под носом у тебе. Мабуть, поентому?
Лукерья не ответила, повела ее в хату, усадила на лавку, быстро, деловито. Сразу оглядела — как стоит живот, как Галя дышит. Руки бабкины, цепкие, сухие, жилистые, двигались уверенно, будто сами знали, что делать без ее разумения.
Лукерья на миг задержалась, глянула на Галю, согнувшуюся от боли, и все внутри у нее тут же решилось. Не потому, что сама не справится — таких родов она за жизнь приняла столько, что и не сосчитать. А потому, что Насте надобно быть тут. Не со слов знать, не по рассказам, а руками, глазами, сердцем чуять. Каждые роды — как новая тропа, и ни одна на другую не похожа.
Она перекрестила Галю, подала воды:
— Попей по глоточку, тишком. Не торописи. Сиди покамест, не суетиси, — буркнула она. — Чичас я.
И, не теряя ни минуты, кинулась в светлицу, осторожно тыкнула дверь. Степан спал на лавке, укрытый тулупом. Бабка подошла неслышно, боясь разбудить Лизу и детей, тронула за плечо:
— Степка! Вставай-ка. Бегом за Настей. Скажи — Галя начала.
Степан давно уж настоял, чтоб Настя ночевала у деда Тихона, с Аксиньей, подальше от хлопот. Жалел он ее шибко. И правильно делал. В этой хате нынче ночью Лиза да он один с тремя ребятишками управлялись.
Степан вскочил так, будто и не спал вовсе. Ни слов лишних, ни вопросов. Натянул сапоги, накинул тулуп.
— Понял, бабка Лукерья, — коротко сказал и уже был в сенях.
Лиза тоже проснулась сразу, будто по тревоге. Поднялась, кинулась к детям. Наклонилась над колыбельками — один, второй, третий… Все спали. Тихо, ровно, по-детски безмятежно. Ни всхлипа, ни шороха.
С недавних пор у каждого была своя люлька в своем углу. Степан мастерил их всю зиму — иногда по ночам, при лучине. Не спеша, с умом. Каждую подгонял под рост, под вес, и даже под нрав ребенка — как ему казалось.
Одну сделал покрепче, другую — полегче, третью — с высоким бортиком. Когда заканчивал — долго стоял, смотрел, трогал рукой гладкое дерево и только тогда позволял себе вздохнуть с облегчением. Готово, мол.
Лиза перекрестила детей, поправила одеяльца и тихо сказала вслед Степану:
— Беги… давай… с Богом.
А он уже бежал через двор, через наст, в ночь, где мартовский снег скрипел под ногами, а небо висело низко и тревожно. В хате деда Тихона теплился свет. Видать, дед не спал. Он частенько мучился бессонницей и сидел в горнице — что-нибудь мастерил. Степан постучал осторожно, но настойчиво в Настино окошко.
Она открыла почти сразу. Лицо бледное, глаза — ясные, будто она ждала.
— Галя? — лишь спросила тихо.
Он только кивнул.
— Началоси. Ага. Бабка велела бегом за тобой.
Настя молча накинула платок, тужурку. Ни суеты, ни страха — только собранность. И лишь на пороге задержалась на миг, положила руку на живот. Он уже был тяжелый, налитый, и она это чувствовала каждой жилкой.
«И мене вскорости. Мабуть, завтре… бабка сказывала, мало осталоси».
— Пойдем, — сказала она и шагнула в ночь.
Степан, бережно, поддерживая Настю, двинулся следом.
А в хате Лукерья тем временем уже хозяйничала по-своему — подбросила в печь поленьев, поставила чугунок, достала из сундука чистые тряпки, старые, вываренные, приготовленные заранее — у нее все всегда было готово. Проверила нож — острый ли. Подвинула лавку поближе к печи.
— Ну вот… — пробормотала. —
— Терпи, девка. Не спеши. Роды — дело не шумное, коли правильно идти.
Галя кивнула. Дышала, как учила бабка, тяжело, но послушно. Иногда стон вырывался — короткий, сдержанный, будто она боялась разбудить хату.
Лукерья была рядом. Не сюсюкала, не пугала, а просто была — рукой, словом, взглядом. Иногда клала ладонь на живот, будто разговаривала с тем, кто внутри.
— Давай, родимай… — шептала. — Дорогу знай. Матерь твоя ждеть.
За окном темнело, потом медленно начинало сереть. Где-то далеко треснула льдина. В хате пахло печью, травами и еще чем-то приятным, чем пахнет там, где есть малые дети.
Галя вдруг заплакала — не от боли, а от страха, что пути назад уже не было. Она снова вспомнила, что ребенок у нее от ненавистного Антипа — предателя.
Настя вошла и сразу будто собралась вся. Не суетилась, не торопилась — как Лукерья учила.
Бабка кивнула, глянула пристально:
— Ну, — сказала она вполголоса, будто самой себе, — глянем, чемуй ты, Настена, за енто время научиласи.
А Настя сначала просто постояла возле Гали, положила ладонь ей на живот, прислушалась не ухом, а всем телом. Потом попросила негромко:
— Переверниси-ка чуток… от так… дыханию ить не рви, ровно держи-коси.
Галя послушно сделала, как сказали. Настя осторожно осмотрела ее — быстро, уверенно, без лишних движений.
Лукерья стояла рядом, молчала, но следила зорко, не упуская ни одного жеста.
Настя прикинула в уме: схватки еще редкие, но уже глубокие, живот тянет книзу, плод идет ровно. Провела рукой, нахмурилась на миг, потом сказала спокойно:
— Не скоро ишо. До утра, поди, однако. Идеть ладно… головкой. Девка, кажиси.
Лукерья хмыкнула, но в этом хмыке не было ни сомнения, ни насмешки. Она кивнула одобрительно:
— Верно чуяшь. Не спешишь — и прально. Усякий род — не гонка.
Бабка сама уложила Галю на свою постель, подложила под спину, поправила подушки.
— Терпи, милмоя, таперича. Не рвиси попусту. Ишо походить.
Галя кивнула. Это были ее вторые роды, она уже знала: где можно молчать, а где не удержаться. Знала и то, что бабка зря слов не скажет.
Настя пошла в светлицу — глянуть на детей. Там было полутемно, тихо. Лиза сидела у колыбелей, словно часовой. Услышав шаги, подняла голову.
— Ну как? — спросила шепотом.
— Покамест терпить, — так же тихо ответила Настя.
Она подошла к детям. Сначала к Тишке — наклонилась, поправила одеяльце, коснулась теплого лобика.
Потом ко второму, к третьему. У каждого задержалась на миг, прислушивалась к дыханию, смотрела, как они спят. В этом движении было что-то материнское, но уже не робкое как прежде — уверенное.
Лиза посмотрела на нее внимательно и сказала спокойно:
— Усе ладно с имя, Настенька. Спять, как ангелы.
Настя кивнула. Сердце у нее на миг сжалось — от любви, от нежности, от того, что жизнь продолжалась сразу во всех своих сторонах: и в муке, и в покое, и в этом тихом детском дыхании.
Она вернулась в горницу, села у стены, сложила руки на живот и стала ждать. Не для себя — для Гали. И Лукерья, глянув на нее украдкой, подумала с тихим удовлетворением: выросла. Не по годам — по нутру.
Лукерья осмотрела Галю еще раз, хмыкнула удовлетворенно и сказала:
— Не спеши. Ить не скоро ишо.
Друзья! Поздравляю вас с премьерой второй части. Дай Бог она будет такой же содержательной и интересной.
буду весьма признательна за поддержку здесь
Татьяна Алимова