Бабушку Александру на усадьбе побаивались все. Даже Стася. Статная, стройная, всегда с прямой спиной и суровым взглядом. Волосы ее были седы, но убраны в красивые прически, которые виртуозно делала она себе сама.
Стасе она плела косу, отмахиваясь:
– Все равно, как савраска носишься. Типичная босячка.
Бабушка листала журнал "Нива", который ей носили регулярно, писала длинные письма многочисленной родне и управлялась с имением. Носила она шляпы из соломки, строгие, но свободные закрытые платья.
В начале лета Стасю привозили сюда с поезда на тарантасе, запряженном парой лошадей. Привозил ее чаще всего дядька Макар. Он был из местных, но был при отце, жил с семьей в Ярославле с ними в доме.
Встречали ее у палисадника человек пять: бабушка и ее помощницы.
Поначалу, когда была поменьше, Стася плакала по маме, скучала по ее милому воркованию, по веселым глазам. А когда стала постарше, она поняла, что бабушка Александра не злая, она ее очень любит. Даже это "босячка" произносит с любовью.
А Александра Александровна вполне себе понимала, что не гоже девочке из дворянской семьи носиться с детьми простолюдинов-крестьян. Но что-то подсказывало ей, что и сторониться и чопориться не правильно. Она, хоть и была властной, но дружила с Аполлинарией, с Татьяной – считай, ее батрачками. Была с ними вполне откровенна. Конечно, до того предела, что позволяло ей дворянское воспитание.
Она понимала, что в Ярославле получит девочка все, что требуется получить при ее статусе. А здесь ей хотелось дать ей нечто другое – показать жизнь с другой стороны.
– Сделай ее нормальной, – как-то сунула Аполлинарии заграничную куклу в рюшах и кружевах.
– Ох! Красота ведь! Тонко-то как! – ахала Аполлинария, разглядывая кружевное платьишко, шляпку, панталоны.
– Говорю, сделай, чтоб на наших девчонок похожа была.
– В золе чё ль измазать? – Аполлинария была шутницей.
– Не надо в золе. Сшей просто одежду человеческую.
– А чем Вам эта не угодила? Красотишша! Сподобил Господь такую красоту сделать. А! – она поднесла куклу к окну.
– Избыток внешней красоты частенько просто дополняет нехватку внутренней. Фасад пышный, а заглянешь...
– Больно мудрено Вы говорите, Александра Санновна. Я проще скажу: снаружи — красота, внутри — пустота, – вертела в руках Аполлинария куклу, рассматривала.
– Вот-вот. Оттого и кажется эта кукла глупой.
– А я все думаю, че Вы Стасю не рядите? Я б ее...
– Перед кем ей тут рядиться-то? С Лизкой гоняет, а у Лизки, сама знаешь, дома у Катерины детей мал мала меньше, и муж без ноги с фронта пришел. Кофтенка одна, и ту ты сшила.
– Да-а... Ох, не до рюшей уж, – вздыхала Аполлинария.
– Да и Стаська. Другая она. Лицом в мать пошла, а характером в Ольгу вся.
Аполлинария косилась на хозяйку. О младшей дочери говорила она не часто. Обижалась, что уехала та за границу. Александра Александровна считала это чуть ли не предательством.
А Стася с Лизаветой качались на качелях, которые повесили им на ветке дуба, гоняли лягушек у реки, играли в кукол на барском дворе, рисовали настоящими красками на белой бумаге.
Став постарше, Лизавета развлекалась меньше – на ней двое младших, хозяйство. Но Стася прибегала к ней, вместе ходили по воду, подымала ноги, когда Лизка мыла полы в избе, ждала пока та постирает, развесит. Вместе таскали ее братика и сестру.
– Чай, я не барыня, чтоб время тратить на разные прохлаждения, – бурчала Лиза, но как только отпускали ее, мчалась в барский дом к подружке Стаське.
***
***
Тетка -соседка, перебудив всех ночью, вышла еще в Петропавловске. Пассажиры менялись, суетливо устраивались на местах. Вагон был забит людьми. Напротив них уже повалился спать какой-то парень.
Перед Исилькулем утром проводница прошла по душному вагону.
– Долгая стоянка. До двенадцати не тронемся. Проверка техническая. Туалет закрою. Из крытых вагонов вообще всех выгоняют. Гуляем, граждане. Гуляем!
Они вышли вместе, пошли поискать провианта – на плечи Петр накинул шинель. Хотел продать.
За вокзалом нашли они небольшой рынок. Овощи, фрукты, домашняя выпечка...
– Бери, милок, пирожки. Утром спекла...
– За шинель сколько можно взять?
Бабуля посмотрела хмуро.
– Своя такая дома ляжит. А сынка уж нету... Убили Васеньку мово в войне.
Петр торговал когда-то с отцом в детстве. И как-то просто тогда это казалось. Продавали свое, не стеснялись. А теперь он вдруг заробел. Встал в сторонке, взял за плечи шинель, подержал несколько мгновений и повесил на руку. Народ шел мимо. Никто даже не присмотрелся.
Стася вдруг шагнула к нему, пальцами что-то показывала. Петр понял – побежит к поезду и вернется.
– Зачем? Туалеты закрыты, тут ищи. Мухой только.
Она кивнула и умчалась, только юбка сверкнула. А он стоял хмурый. Мимо ходили и солдаты – гимнастерки, шаровары... Было не жарко, но шинели им бесплатно дадут. А женщины с детьми, старухи – основные покупательницы тут, на него и не смотрели.
– Шинель на булки поменяете? – пошел по ряду. Хоть и неловко, но опять на пустой желудок ехать было невозможно.
Торговцев шинель не интересовала.
И тут запыхавшаяся прилетела Стаська с каким-то свертком.
– Че это?
Она быстро развернула и достала какое-то кружевное белое хлопковое тряпье.
Тряхнула, повесили на корявую ветку дерева длинную прямую рубашку с кружевом на груди и по низу. Рубашка была детская. Показала мельком панталоны с завязками и пуговками, украшенные скромной вышивкой и кружевной белой окантовкой. Достала рубашку покороче – с оборкой по низу.
Она вышла в проулок, тряхнула рубашонкой. Не прошло и десяти минут, как подошла к ней женщина в синем строгом костюме. За руку она держала девочку.
– Ооо, это что? Брюссельское кружево?
Стася кивнула.
– А ну-ка, – взяла рубашку, приставила к девочке, – Велика. А сколько?
– Так велика ж вам. А я б взяла, – подскочила боевая торговка овощами в красной косынке.
– Ничего не велика. Растут дети быстро. Сколько? – уперлась женщина.
Стася покачала головой, показала на прилавок у ларька, где торговали готовым. Показала на цыпленка табака, подняла два пальца.
– Ты немая? А за одну цицилу отдашь?
Петр не вмешивался пока. Не ожидал он, что так быстро у Стаськи пойдет торговля. Вот только куры-то зачем? Вкусно, конечно, но портятся они...
Стася мотала головой, делала вид, что потеряла интерес. К ним шла уже женщина в красной косынке.
– Ладно, только чур одна поменьше, – ткнула пальцем.
Продали и панталоны, и вторую рубаху. Забрали все сами торговцы. Бежали к вагону с двумя жареными курами, с двумя небольшими буханками хлеба, овощами и пакетиком изюма.
Шинель так никто и не взял.
– Пируем, Стаська, – тихонько сказал Петр, – Рябчика в сметане пожалуйте, – протянул он ей ножку курицы.
Она посмотрела на него как-то особенно пристально, вздохнула.
Хлеб был безвкусный, суррогатный, с просом, овсом и травами. И Петр уже радовался, что взяли курицу. Наелись они в тот раз досыта. Курица, хлеб, капуста ... Не хватало сахару к чаю, но это уж можно считать излишеством.
С каждым съеденным куском уходила дорожная тревога. Ясно, что через два-три дня встанет вопрос пропитания опять, но пока отлегло.
Петр забрался на верхнюю полку, дремал и думал о Стасе. Жалеет, небось, о белье. Красивое. Теперь такое и не найдешь.
Ясно было Петру, что Стася не из бедняцкой семьи. Думал из рабочей, городская. А увидел белье и склонился к думе, что купеческая она, ну или из кулаков зажиточных.
Да, наверное, из кулацких. Сослали, поди, мамку с папкой, вот и пропадала. Беседу надо провести – чтоб не болтнула где.
Уже засыпая, улыбался своим мыслям: чего-чего, а не проболтается девчонка точно.
***
Гремели колеса, скрипели с лязгом вагонные сцепки, паровоз басил, но тащился медленно, оставляя позади в час не более десяти верст. Пропускали военные эшелоны – еще где-то лютовали белые, лютовали бандиты, лютовали недовольные советской властью крестьяне.
Станции стали редкими. Петр подремывал. Но дремота была вязкая, как будто следил он за происходящим всегда. Стася, наевшись, тоже спала. Сжалась в комочек, обхватила костлявые колени тонкими руками.
Но часа через четыре вдруг помчалась по коридору ... раз, второй. Петр спустился, потрогал ее лоб, испугался бледности.
Она раскачивалась, держась за живот. Потом вдруг упала на бок и ее вырвало. Прямо курицей, прямо на пол. Рвало долго, несколько раз, а он растерялся, не знал, что делать. Соседка сбоку уже побежала к проводнице.
Проводница примчалась.
– Сымать надо. Дизентерия это...
– Как это сымать? Я не позволю, – качал головой Петр.
– Ага, в больницу ее надо. Помрет, тебе ж хуже.
А ему и так было плохо. Вдруг затрещала голова, потемнело в глазах. Через секунду он уже сидел в туалете. Глянул на себя в зеркало – взгляд мутный.
Нет! Нельзя им выходить. Нет денег на билеты дальше.
***