Денис Петрович Барский сидел в своем кабинете на двадцатом этаже бизнес-центра, который он построил десять лет назад, и смотрел в окно. За стеклом простирался город — серый, промозглый, затянутый низкими облаками, которые висели над крышами домов тяжелым свинцовым одеялом. Где-то там, внизу, копошились люди. Тысячи, сотни тысяч людей. Каждый со своей жизнью, со своими проблемами, со своей нищетой. Барский не любил смотреть на них. Он предпочитал смотреть на цифры. Цифры были понятнее. Цифры не плакали, не просили, не ползали в грязи за пять тысяч рублей.
Но сегодня цифры не шли на ум. Он уже два часа сидел над отчетом о покупке нового нефтяного месторождения, но строчки расплывались перед глазами, и вместо нефти он видел грязную лужу, а вместо баррелей — маленький кулак, сжимающий мятые бумажки.
— Соберись, — приказал он себе вслух. — Ты Денис Барский. У тебя три завода, две нефтяные вышки, сеть ресторанов и два банка. Ты не имеешь права раскисать из-за какого-то нищего сопляка.
Он взял чашку остывшего кофе, сделал глоток и поморщился. Кофе был горьким. Как и вся его жизнь.
Он включил телевизор, просто чтобы заглушить тишину в кабинете. Телевизор всегда работал на фоне — новости, бизнес-каналы, репортажи о курсе валют. Барский переключал каналы механически, не вникая в смысл. Но вдруг его палец замер на кнопке пульта.
На экране была местная телекомпания «Городская волна». Ведущая — молодая девушка с фальшивой улыбкой — рассказывала о каком-то празднике.
— В детском доме «Надежда», который находится в промышленном районе города, в этом году случилось маленькое чудо. Ребята сами, без помощи спонсоров, организовали новогодний праздник. Дети купили елку, игрушки, сладости и даже подарки для своих воспитателей. Как им это удалось, мы расскажем в нашем сюжете.
Барский хотел переключить канал, но что-то его остановило. Слово «Надежда» кольнуло память. Он слышал это название несколько дней назад. Строители говорили, что рядом с этим детдомом он собирался возводить торговый центр. Тот самый пустырь. Тот самый забор.
На экране появилась видеозапись — дети водят хоровод вокруг маленькой зеленой елки. Смех, огоньки, мандарины на столе. Но Барский смотрел не на елку. Он смотрел на коляску. На маленькую фигурку в синей куртке, которая сидела в центре круга.
Камера приблизилась, и он увидел лицо. Бледное, с огромными синими глазами. И рыжие волосы. Те самые рыжие кудри, которые горели огнем посреди серого утра, когда он швырнул купюру в грязь.
Сердце Барского забилось быстрее. Он откинулся на спинку кресла и уставился в экран.
На экране диктор говорила:
— Нам удалось пообщаться с одним из организаторов праздника. Его зовут Дима. Ему пять лет. Он признался, что целый месяц собирал деньги, чтобы сделать этот праздник.
Камера переключилась на интервью. Дима сидел в коляске, укутанный в плед, и улыбался. Улыбка его была такой светлой, что даже Барский, весь из себя черствого и циничного, почувствовал, как у него сжалось горло.
— Я хотел, чтобы все были счастливы, — говорил Дима в камеру. — Чтобы малыши не плакали, чтобы воспитатели улыбались. Я купил Ване машинку, Свете — куклу, а Ирине Владимировне — цветы. Потому что она всегда плачет, когда никого нет.
Диктор спросила:
— А как ты достал деньги, Дима?
Мальчик замялся, отвел глаза и тихо сказал:
— Один дядя дал. Добрый дядя. Он был злой сначала, но потом дал. Я ему спасибо сказал. Очень спасибо.
Денис Петрович вскочил с кресла так резко, что чашка с кофе упала на пол и разбилась вдребезги.
— Дима... — прошептал он. — Дима...
Он смотрел на экран, не в силах отвести взгляд. И вдруг, в какой-то момент, когда камера снова показала крупный план лица мальчика, Барский увидел то, что раньше не замечал. Форма бровей. Линия скул. Тонкий изгиб губ. Это лицо он знал. Он знал его лучше, чем свое собственное. Это было лицо ее. Его дочери. Леночки.
— Нет... — сказал он и схватился за стол, чтобы не упасть. — Нет, не может быть. Это совпадение.
Но он уже знал, что это не совпадение. Рыжие волосы. Светлые ресницы. Тот самый разрез глаз. Это была она. Это была Лена. Единственная женщина в его жизни, которую он любил по-настоящему. И которую он потерял.
Воспоминания хлынули потоком, как вода, прорвавшая плотину.
Шесть лет назад. Холодный вечер. Он сидел в этом же кабинете, только тогда офис был меньше, а он сам — моложе и злее.
— Папа, я беременна.
Он помнил свой крик. Он помнил, как швырнул в стену стеклянную пепельницу, как орал на неё, как топал ногами.
— Ты сошла с ума?! Ты! Моя дочь! Ты беременна от какого-то нищего бездельника?! Ты это серьезно?! Ты решила уничтожить свою жизнь?!
Лена стояла перед ним, бледная, с заплаканными глазами, но ее голос был твердым, как сталь. Она была сильнее, чем он думал.
— Я люблю его, папа. Это мой выбор. Я не прошу у тебя денег, я ничего не прошу. Просто прими это.
— Я не приму! — заорал он, срывая голос. — Ты моя дочь, ты должна жить так, как я скажу! Ты не имеешь права! Я вычеркнут тебя из своей жизни! Ты для меня мертва!
Он помнил её глаза. Не рыжие, как у мальчика, а голубые, как море. Она посмотрела на него с такой болью, что он должен был остановиться. Но он не остановился.
— Если ты уйдешь к нему, ты больше не моя дочь! — крикнул он в последний раз. — Я отрекаюсь от тебя!
Лена молчала. Она стояла, сжимая в руках сумку, и смотрела на него, как на чужого человека. Потом она сказала:
— Я никогда не вернусь к тебе, папа. Никогда. Ты меня потерял. Не я потеряла тебя. Ты.
И она ушла. Просто вышла из кабинета и закрыла за собой дверь. Барский слышал, как её каблуки удалялись по коридору, как хлопнула дверь лифта, как затих звук шагов. И всё. Больше он её не видел.
Через год он узнал, что она умерла. Роды были тяжелыми, врачи не смогли спасти её. Ребенок выжил. Мальчик. С рыжими волосами. Барский не стал искать его. Ему было слишком больно. Он похоронил Лену, поставил на её могиле дорогой памятник и решил забыть. Он вычеркнул прошлое, как вычеркивает старый файл из компьютера. Но оно не ушло. Оно сидело в нем, как заноза, как опухоль, которая тихо росла, и вот теперь она прорвалась.
— Господи, — прошептал он, упав на колени прямо перед телевизором. — Господи, что я наделал?
На экране все еще показывали Диму. Мальчик улыбался, и вдруг его лицо исказилось, и по щеке скатилась слеза. Он вытер её рукой и сказал:
— Я очень хочу, чтобы все были счастливы. Это мое желание. Настоящее. Если я попрошу у Деда Мороза, он исполнит, да? Я попрошу, чтобы никто не плакал.
Барский зарыдал. Он, сильный и великий, который не плакал даже на похоронах жены, сейчас сидел на дорогом паркете, среди осколков чашки, и рыдал, как ребенок.
— Она сказала мне, — шептал он. — Она сказала: «Я не вернусь к тебе». Но он вернулся. Он вернулся в мою жизнь, и я... я швырнул его в грязь. Я кинул ему деньги, как собаке. Я унизил его. Своего внука. Единственного, что осталось от Лены.
Он вскочил, схватил телефон и набрал номер Ирины Владимировны — его помощница нашла контакты детдома за две минуты, пока он метался по кабинету.
— Алло! — крикнул он. — Это воспитательница? Ирина Владимировна? Где мальчик? Где Дима? Его забрали в больницу? В какую? Говорите!
Голос в трубке был испуганным.
— В городскую, — сказала Ирина Владимировна. — Палата реанимации. А вы кто?
Но он уже не слушал. Он бросил трубку, схватил пальто и выбежал из кабинета, врезавшись в секретаршу.
— Машину! — заорал он. — Немедленно! К областной больнице! Быстро!
Секретарша, испуганная до смерти, побежала звонить водителю.
Через пятнадцать минут черный внедорожник уже мчался по городу, сигналя всем и вся. Барский сидел на заднем сиденье и смотрел в окно, сжимая кулаки так сильно, что ногти впились в ладони.
— Я дурак, — шептал он. — Я конченый дурак. Я оттолкнул дочь. Я унизил внука. Я не заслуживаю прощения. Но я должен увидеть его. Должен.
В больнице его встретили с подозрением. Главный врач — уставший мужчина с сединой на висках — вышел к нему и нахмурился.
— Вы родственник? — спросил он.
— Я его дедушка, — сказал Барский, и голос его сорвался. — Я его дедушка. Где он?
Врач посмотрел на него с подозрением.
— Дедушка? Почему я не знаю о вас? В документах ребенка нет ни одного родственника. Он из детдома.
— Я узнал только сегодня, — сказал Барский. — Я умоляю вас, дайте мне его увидеть. Пожалуйста.
Но в этот момент из-за угла выбежала Ирина Владимировна. Она была бледная, заплаканная, ее волосы растрепаны, и она держала в руках какую-то бумажку. Увидев Барского, она остановилась как вкопанная. Ее глаза расширились, и она узнала его. Вспомнила — по пальто, по черной машине, по надменному лицу.
— Вы! — закричала она так, что все в коридоре вздрогнули. — Это вы! Это вы бросили ему деньги в грязь!
Барский отшатнулся.
— Послушайте, я...
— Не смейте подходить к нему! — закричала она, загораживая собой дверь в реанимацию. — Вы! Вы унизили его! Вы швырнули ему деньги, как собаке, и он полз в грязи за ними! Он сидел в своей коляске, больной, слабый, и полз, потому что хотел сделать праздник! Для детей! Для меня! Он не для себя просил! Ничего для себя! А вы — вы бросили ему подачку и уехали!
Барский молчал. Он не мог вымолвить ни слова.
— Я знаю, кто вы, — продолжала кричать Ирина Владимировна. — Денис Барский. Богач. Олигарх. Вы думаете, что можете купить всё? Вы думаете, что деньги решают всё? А он, мой маленький Дима, он потратил каждую копейку на других! На машинки, на куклы, на мандарины! Он меня цветами одарил!
Она швырнула ему в грудь бумажку — чек из магазина, тот самый, который она хранила как реликвию. Барский поймал его дрожащими руками и посмотрел. На чеке было написано: «Елка 1000 руб., гирлянда 20 руб., мандарины 500 руб., конфеты 700 руб., кукла 150 руб., машинки 300 руб., цветы 800 руб. Итого: 3470 руб.» Он понял, что остаток мальчик оставил на сок.
Барский смотрел на чек и не видел цифр. Он видел маленького мальчика, который лез в грязь за деньгами. Он видел ребенка, который не купил себе ни одной игрушки. Он видел своего внука, который пожертвовал всем ради чужих улыбок.
— Господи, — прошептал он. — Что я наделал?
— Что вы наделали? — Ирина Владимировна уже не кричала, она рыдала. — Вы погубили его! Вы дали ему деньги, но вы не дали ему любви! Он умирает, вы понимаете? У него лейкоз! Он лежит там, в реанимации, лысый, худой, он уже не похож на себя! А вы... вы сейчас приходите и хотите его увидеть?
Барский упал на колени прямо в больничном коридоре. Он, миллионер, владелец заводов и нефтяных вышек, сидел на холодном кафельном полу и плакал, не скрывая своих слез.
— Я его дедушка, — сказал он, глядя в глаза Ирине Владимировне. — Я его дедушка. Я не знал. Если бы я знал, что это мой внук... Я бы никогда... Я бы не бросил деньги в грязь. Я бы... Я бы дал ему всё. Всё, что у меня есть. Я бы жизнь отдал за него. Он единственное, что осталось от моей дочери. Моей Леночки.
Воспитательница замерла.
— Вашей дочери? — переспросила она, сглатывая. — Леночки? Так Дима... Дима — ваш внук?
— Да, — прошептал Барский. — Я выгнал её, когда она была беременна. Я отрекся от неё. Я был дураком. Она ушла и никогда не вернулась. А потом она умерла при родах. И я... я не искал ребёнка. Мне было слишком больно. Я думал, что если забуду, легче будет. Но я не забыл. Я никогда не забывал. А сегодня увидел его по телевизору. Увидел рыжие волосы. Увидел глаза. И понял.
Ирина Владимировна смотрела на него, и в её глазах смешивались гнев, боль и неожиданное сострадание. Она видела, как этот сильный, властный мужчина ползает перед ней на коленях, как его плечи вздрагивают от рыданий. И она не могла не поверить ему.
— Он не знает о вас, — тихо сказала она. — Он даже не знает, что у него есть дедушка. Он никогда не спрашивал о семье. Я думала, что все его родные умерли.
— Он узнает, — сказал Барский, поднимаясь с колен. — Он узнает. Я скажу ему. Я всё ему скажу.
— Сейчас нельзя, — покачала головой Ирина Владимировна. — Он в реанимации. Ему делают переливание крови. Он без сознания. Вы не можете к нему.
— Но я должен увидеть его, — взмолился Барский. — Хотя бы глазком. Хотя бы издалека. Я прошу вас. Я никому не причиню вреда. Я просто посмотрю на него.
Врач, который стоял рядом, молчал, глядя на эту сцену. Потом он вздохнул.
— Ладно, — сказал он. — Вы можете посмотреть на него через стекло. Но не больше. Ему нужен покой.
Они провели Барского в коридор, который выходил на стеклянную стену реанимационной палаты. Он прижался к стеклу, почти дыша на него, и посмотрел внутрь.
Там, на больничной койке, лежал Дима. Он был почти неузнаваем — маленький, худой, неестественно бледный. Его голова, некогда покрытая роскошными рыжими кудрями, была почти лысой. Только редкие клочья волос еще оставались на висках, словно последнее напоминание о том, кем он был. На его лице была кислородная маска, а руки, тонкие и прозрачные, были испещрены синяками от уколов. Он лежал и не двигался. Только его грудь медленно поднималась и опускалась под одеялом.
Барский смотрел на него, и ему казалось, что земля уходит из-под ног. Он видел свою дочь. Он видел Лену, которая лежала в больнице и умирала. Он видел её глаза, её улыбку, её рыжие волосы. И в этом маленьком мальчике она была снова жива. Жива, но умирала второй раз.
— Леночка, — прошептал он. — Прости меня. Прости меня, доченька. Я дурак. Я не понял тогда. Я не понял, что ты любила его. Что ты любила своего ребенка. Я был слепым, старым, злым дураком.
Он прижался лбом к стеклу и зарыдал так громко, что его всхлипывания были слышны даже в палате. Дима, казалось, пошевелился. Его веки дрогнули, и он открыл глаза.
Маленький, лысый, с огромными синими глазами, он посмотрел на стекло и увидел плачущего седого мужчину. Дима не узнал его. Он не помнил злого дядю, который бросил ему деньги. Он видел только страдающего человека за стеклом и не понимал, почему он плачет.
Барский заметил, что мальчик смотрит на него, и его сердце забилось быстрее. Он попытался улыбнуться, но из его рта вырвался только хриплый всхлип.
— Дима, — прошептал он. — Дима, это я. Твой дедушка. Я пришел к тебе. Прости меня, прости меня, мальчик мой.
Дима смотрел на него и не понимал. Он слышал только писк аппаратов и чувствовал, как капельница вливает в его вены холодную жидкость. Он не знал, что такое дедушка. В его мире не было дедушек. Были только Ирина Владимировна, Ванька, Света и другие дети. Дедушки были сказкой, которую ему никто никогда не рассказывал.
Но он смотрел на этого плачущего седого человека и чувствовал что-то странное. Где-то глубоко в груди зашевелилось что-то родное, что-то, чего он не мог объяснить. Как будто этот человек был частью его, частью его прошлого, о котором он ничего не знал.
— Кто ты? — прошептал он, но слова не прошли через маску.
Барский не слышал, но он видел движение губ и понял вопрос.
— Я твой дедушка, — повторил он громче, почти крича через стекло. — Я твой дедушка, Дима. Я приехал, чтобы спасти тебя. Я не дам тебе умереть. Я сделаю всё. Я отвезу тебя к лучшим врачам. В другую страну. Куда угодно. Я вылечу тебя. Я тебя не оставлю.
Дима смотрел на него, и вдруг его глаза наполнились слезами. Он не понял, почему плачет. Он не понял, кто этот человек. Но он чувствовал, что с ним происходит что-то важное, что-то, что изменит его жизнь.
А в коридоре Ирина Владимировна стояла, прислонившись спиной к стене, и плакала. Она видела, как рухнул этот гордый, надменный олигарх. Она видела, как он стоял на коленях перед стеклом реанимационной палаты и умолял о прощении. Она видела, как он смотрел на маленького больного мальчика, который был его единственной надеждой.
— Я не знала, — прошептала она. — Я не знала, что у Димы есть семья. Я не знала, что у него есть дедушка. Я думала, он один.
Врач подошел к ней и положил руку на плечо.
— Дети из детдомов часто верят, что у них никого нет, — сказал он. — Им так легче. Но иногда чудеса случаются.
Барский повернулся к ним. Его лицо было мокрым от слез, но в глазах горел огонь. Не гнев, не злость, а решимость. Решимость, которую он не испытывал никогда в жизни.
— Я вылечу его, — сказал он, глядя на врача. — Я отвезу его за границу. Я найду лучших специалистов. Я потрачу все свои деньги. Я продам всё, что у меня есть. Но я не дам ему умереть.
Врач покачал головой.
— Это сложно, — сказал он. — Ему нужна трансплантация костного мозга. Это дорого, очень дорого. И не факт, что удастся найти донора.
— Я найду донора! — закричал Барский. — Я сам стану донором! Я его дедушка! У нас одна кровь! Я сделаю всё, что нужно!
Врач посмотрел на него с уважением.
— Хорошо, — сказал он. — Мы сделаем тесты. Если вы подходите, мы можем начать подготовку. Но времени мало. Очень мало. Каждый день на счету.
Барский кивнул. Он вытащил телефон и набрал номер своего личного секретаря.
— Слушай меня внимательно, — сказал он, и голос его был твердым и властным, но в нем звучали слезы. — Готовьте мой личный самолет. Немедленно. Заправлять полный бак. Я лечу с ребенком в Швейцарию. Свяжись с клиникой в Цюрихе, с профессором Мюллером. Скажи, что это личный запрос Дениса Барского. Я заплачу любые деньги. Любые. Узнай все документы, визы, разрешения. Всё, что нужно. Я хочу, чтобы самолет был готов через три часа.
В трубке послышался испуганный голос секретарши:
— Денис Петрович, но как же... как же совещание? Как же сделка с китайцами? Как же...
— К черту китайцев! — заорал он так, что эхо разнеслось по коридору. — К черту совещания! К черту все мои деньги, мои заводы, мои сделки! У меня внук умирает! Мой единственный внук! Вы поняли? Готовьте самолет! Немедленно!
Он бросил трубку и снова повернулся к стеклу. Дима смотрел на него, и на его бледном лице появилась слабая, едва заметная улыбка.
— Я вылечу тебя, — прошептал Барский. — Я не дам тебе умереть. Я обещаю тебе, Дима. Я обещаю твоей маме. Я обещаю всем.
А в реанимационной палате, в кислородной маске, маленький лысый мальчик с огромными синими глазами улыбался плачущему старику за стеклом. Он не понимал, кто он. Не понимал, почему он плачет. Но он чувствовал, что этот человек любит его. И впервые в своей маленькой жизни он поверил, что, может быть, у него есть семья. Может быть, он не один.
— Дедушка... — прошептал он неслышно, но это слово, такое странное и незнакомое, показалось ему самым правильным словом в мире.
И когда Барский вернулся в коридор, Ирина Владимировна подошла к нему и обняла его. Обняла так, как обнимают родного человека, который только что пережил огромное горе.
— Он выживет, — сказала она. — Он сильный. Он пережил детдом. Он пережил праздник. Он выживет и это. Теперь у него есть вы. А значит, у него есть будущее.
Барский заплакал снова, но теперь это были слезы облегчения.
— Я сделаю всё, — повторил он. — Всё, что в моих силах. Он будет жить. Я не позволю ему умереть.
Через два часа в клинике закипела работа. Анализы, документы, подготовка к транспортировке. Врачи, медсестры, администраторы — все были в движении. Барский стоял у окна, глядя, как заправляют его личный самолет на взлетной полосе частного аэропорта.
— Готовьтесь, Дима, — прошептал он. — Мы летим. Мы летим к твоей новой жизни.
Он повернулся к Ирине Владимировне.
— Вы летите с нами, — сказал он. — Он вас любит. Вы нужны ему.
Она кивнула, сжимая в руках старую синюю куртку Димы, в которой он полз по грязи в тот день.
— Я всегда буду с ним, — тихо сказала она. — Я не оставлю его.
— А остальные дети? — спросил Барский. — Детский дом? Я сделаю всё, чтобы они ни в чём не нуждались. Я переведу деньги. Большие деньги. Я отремонтирую здание. Я построю новую площадку. Я дам им всё. Это мое искупление.
Везде, где проходил Барский, люди смотрели на него с удивлением. Этот суровый, властный человек, который всю жизнь думал только о деньгах, сейчас думал только об одном — о маленьком лысом мальчике с рыжими волосами, который улыбался ему через стекло.
— Поехали, — сказал он, когда его машина остановилась у входа в реанимацию. — Забираем Диму и летим. Время не ждет.
Он зашел в палату, где медсестры уже готовили Диму к транспортировке. Мальчик лежал на носилках, укутанный в теплый плед, и смотрел на старика теми же огромными глазами, что и его покойная мать.
— Привет, — сказал Барский тихо, почти шепотом. — Я твой дедушка, Дима. Я приехал, чтобы спасти тебя. Мы летим в другую страну, там тебе помогут. Ты не бойся, я с тобой.
Дима посмотрел на него. Он все еще не понимал до конца, кто этот человек. Но он чувствовал его руки — такие сильные, такие надежные. И впервые за долгое время он почувствовал, что он не один.
— Дедушка, — сказал он одними губами.
Барский заплакал, но улыбнулся.
— Да, мальчик мой. Я твой дедушка. И я никогда тебя не оставлю. Никогда.
Он взял Диму на руки, такого легкого, почти невесомого, и понес к выходу из больницы. Санитарная машина уже ждала у входа, чтобы отвезти их в аэропорт.
Ирина Владимировна шла рядом, держась за руку Барского, и плакала.
— Он выживет, — повторяла она как мантру. — Он выживет.
Барский сжал её руку в ответ.
— Выживет. Я не дам ему умереть. Я продам всё, но он будет жить.
На взлетной полосе самолет уже ждал их, готовый взлететь. Барский поднялся по трапу, держа на руках Диму, и сел в кресло, укутав его в плед.
— Теперь всё будет хорошо, — шептал он. — Теперь у тебя есть я. И я тебя не брошу.
Дима посмотрел на него, и его глаза наполнились слезами, но это были не слезы боли. Это были слезы благодарности.
— Спасибо, — прошептал он. — Спасибо, дедушка.
Барский прижал его к себе и закрыл глаза.
— Спи, Дима, — сказал он. — Когда ты проснешься, всё будет хорошо. Я обещаю тебе. Я сделаю всё, чтобы ты был счастлив.
Самолет начал разгоняться. Земля уходила из-под ног, город становился маленьким, крошечным, похожим на игрушку. А в салоне сидел седой старик и держал на руках своего внука, держал так, как будто боялся потерять его навсегда.
— Ты мой ангел, Дима, — прошептал он. — Ты мой маленький ангел. И я тебя не отдам смерти. Я не отдам. Никогда.
И когда самолет оторвался от земли, Барский снова заплакал. Но теперь это были слезы надежды.
Слезы новой жизни.
***
Самолет набирал высоту, и земля под крылом превращалась в серую, безликую равнину, покрытую клочьями ватных облаков. Дима лежал на раскладном кресле, которое было специально оборудовано для транспортировки тяжелобольных. Его маленькое тело тонуло в одеялах, а лицо, бледное и осунувшееся, казалось совсем недетским. Он смотрел в иллюминатор широко раскрытыми глазами, но не видел ни облаков, ни неба. Он видел только темноту — такую же, какая была у него внутри.
— Дедушка, — прошептал он, и его голос был слабым, почти невесомым, как пух. — А мы высоко?
Барский сидел рядом, держал его за руку и не отрывал от него взгляда. Он уже несколько часов смотрел на это маленькое, изможденное лицо, на эти огромные глаза, которые смотрели куда-то в себя, на лысеющую голову, которую он накрыл мягким платком, чтобы Диме не было холодно.
— Высоко, Димочка, — ответил он, стараясь говорить ровно, хотя внутри всё дрожало. — Очень высоко. Мы почти улетели. Скоро будем там, где тебе помогут.
— А что там? — спросил Дима, и в его голосе послышалось любопытство, смешанное со страхом. — Там тоже холодно?
— Там тепло, — сказал Барский. — Там солнце. И хорошие врачи. Они вылечат тебя. Ты будешь бегать, прыгать, играть. Ты станешь самым сильным мальчиком.
Дима улыбнулся — слабо, едва заметно.
— Я хочу бегать, — прошептал он. — Я хочу догнать Ваньку. Он всегда убегает, а я не могу. Я хочу догнать его и сказать, что я тоже быстрый.
— Ты будешь быстрым, — пообещал Барский, и его голос дрогнул. — Ты будешь самым быстрым. Я тебе обещаю.
Самолет слегка качнуло, и Дима зажмурился. Его тонкие пальцы сжались на руке деда.
— Мне страшно, — признался он. — Я боюсь. Там, в больнице, было страшно. Иголки, уколы. Мне больно.
— Я знаю, — Барский придвинулся ближе, почти касаясь своим лбом его лба. — Я знаю, что больно. Но теперь я с тобой. Я не уйду. Я буду рядом всегда. И когда будут уколы, я буду держать тебя за руку. Ты не будешь один.
Дима открыл глаза и посмотрел на дедушку. В этих глазах было столько боли, столько недетской мудрости, что Барский едва сдержал слезы.
— А вы не уйдете? — спросил Дима. — Вы правда не уйдете? Меня все бросают. Сначала мама, она ушла на небо, мне Ирина Владимировна сказала. Потом папа, я его никогда не видел. А вы не уйдете? Вы правда мой дедушка?
— Правда, — выдохнул Барский, и слезы хлынули из его глаз. — Я твой дедушка. И я никогда тебя не оставлю. Никогда. Ты слышишь меня, Дима? Никогда.
— Слышу, — прошептал мальчик и закрыл глаза. — Спасибо, дедушка. Я буду стараться. Я не буду плакать.
Он не плакал, но Барский за него плакал. Он сжимал руку внука и смотрел, как самолет несет их над облаками, над горами, над границами, все дальше и дальше от того серого города, где они встретились.
Позади сидела Ирина Владимировна. Она не спала — просто смотрела в иллюминатор и тихо плакала. Ей было страшно. Страшно до онемения в пальцах, до боли в груди. Она не знала, что ждет их там, в чужой стране, с чужими людьми, с чужими словами. Она боялась, что Дима не выдержит, что его маленькое сердце остановится в небе над чужим морем.
— Димочка, — прошептала она, сжимая в руках его старую куртку, которую он так любил. — Держись, малыш. Ты сильный. Ты самый сильный из всех, кого я знаю.
В салоне самолета витал запах дезинфекции и медицинского спирта. Рядом сидел врач — молодой русский парень, которого Барский нанял за сумасшедшие деньги, чтобы он сопровождал их в полете. Он то и дело проверял капельницу, подходил к Диме, прощупывал его пульс.
— Как он? — спросил Барский, когда Дима уснул.
— Стабильно, — ответил врач. — Но он очень слаб. Температура поднимается. Нам нужно попасть в клинику как можно быстрее. Чем дольше мы в воздухе, тем больше риск.
— Я заплатил, чтобы самолет летел быстрее! — рявкнул Барский. — Скажите пилотам, пусть жмут на все, что можно!
— Мы летим максимально быстро, — спокойно ответил врач. — Но от нас мало что зависит.
Барский зажмурился, сжал кулаки и приказал себе дышать. Он не имел права срываться. Не сейчас.
Через несколько часов самолет начал снижаться. В иллюминаторе показалась земля — аккуратные квадраты полей, ленты рек, маленькие городки. Дима проснулся, когда шасси коснулись взлетной полосы.
— Мы прилетели? — спросил он.
— Прилетели, — сказал Барский, целуя его в лоб. — Мы прилетели, мой хороший. Все будет хорошо.
Но, глядя на лицо внука, он не был в этом уверен.
Клиника в Цюрихе встретила их стерильным блеском белых стен, холодным светом люминесцентных ламп и резким запахом медицинского спирта, смешанного с чем-то сладковатым и чужим. В коридорах было тихо, только редкие шаги медсестер в белых халатах нарушали эту стерильную тишину.
Диму уложили на каталку, и его повезли по бесконечным коридорам мимо дверей с надписями на немецком языке, которые он не мог прочитать.
— Дедушка, — позвал он, когда каталка остановилась в большой палате. — Дедушка, не уходи. Я боюсь.
Барский тут же подошел к нему, взял его руку и сжал.
— Я здесь, Дима. Я здесь.
К ним подошел пожилой врач в очках с толстыми стеклами. Он был высоким, худым, с аккуратной седой бородкой. Говорил он на ломаном английском, но рядом стояла переводчица — молодая женщина с добрыми глазами.
— Здравствуйте, — сказал врач, улыбнувшись Диме. — Меня зовут профессор Мюллер. Я буду вашим лечащим врачом.
— Он говорит, что будет лечить, — перевела переводчица.
— Я знаю, — сказал Дима, глядя на врача. — Скажите ему, что я не боюсь уколов. Я привык.
Переводчица перевела, и профессор Мюллер улыбнулся еще шире. Он что-то сказал, и она перевела:
— Профессор говорит, что вы очень храбрый мальчик. Он говорит, что вы обязательно поправитесь. Но это будет трудно. Нужно будет много терпеть.
— Я умею терпеть, — сказал Дима. — Я полз в грязи за деньгами. Мне было больно, но я терпел. И здесь потерплю.
Когда слова перевели профессору, он посмотрел на Диму с уважением и кивнул.
— Сильный мальчик, — сказал он по-немецки. — Мы поможем ему. Мы сделаем все.
Началась долгая, мучительная подготовка к лечению. Диме сделали десятки анализов, взяли кровь из вены, из пальца, сделали пункцию костного мозга. Он лежал на койке, бледный и неподвижный, и только его глаза смотрели в потолок, когда врач вводил иглу в его позвоночник.
— Дедушка, — шептал он, когда боль становилась невыносимой. — Дедушка, держи меня.
Барский держал его за руку, сжимал его холодные пальцы и молился. Он, который никогда никому не молился, сейчас шептал слова, которые выдумывал на ходу.
— Господи, если ты есть, помоги ему. Спаси его. Я отдам всё. Всё, что у меня есть. Я уйду в монастырь, я продам все заводы, я буду нищим, только дай ему выжить.
Но Господь, казалось, не слышал. Химиотерапия началась, и Дима стал таять на глазах.
Каждый день был одинаковым. Утром — капельница, бесконечная, длинная, как жизнь. Днем — уколы, которые оставляли синяки на его тонких руках. Вечером — тошнота, рвота, слабость. Он не мог есть. Даже запах еды вызывал у него рвотные позывы. Ему давали питание через трубку, и он лежал с закрытыми глазами, слушая писк капельницы.
— Я хочу домой, — шептал он иногда. — Я хочу к Ирине Владимировне. Я хочу к Ваньке и Свете. Я хочу увидеть их.
Барский сидел рядом, гладил его по голове, которая стремительно лысела, и успокаивал:
— Скоро, Дима. Скоро. Ты поправишься, и мы вернемся. Мы купим мандарины и сделаем еще один праздник. Самый большой праздник.
— Правда? — спрашивал Дима, и в его глазах загоралась надежда.
— Правда, — отвечал Барский. — Я обещаю.
Но однажды утром Дима проснулся, и его голова в зеркале оказалась почти лысой. Рыжие кудри, которые так любила его мама, которые горели огнем в тот серый день, выпали. Остались только редкие, бесцветные пушок на висках.
Он смотрел на себя в зеркало, которое ему дала медсестра, и не узнавал.
— Кто это? — спросил он, и его голос дрогнул. — Это я?
Барский подошел к нему, обнял и сказал:
— Это ты, Дима. Но это неважно. Волосы вырастут. Вырастут, и будут еще красивее. Ты станешь таким же рыжим, как был.
— Не вырастут, — прошептал Дима. — Я знаю. Я видел других детей. Они лысые. Они тоже больные. Они не вырастут.
Он заплакал. Первый раз за всё время лечения он заплакал так, что его плечи тряслись, а из груди вырывались всхлипы.
— Я страшный, — плакал он. — Я страшный. Я не хочу, чтобы меня видел Ванька. Он меня не узнает. Я хочу быть красивым.
— Ты красивый, — сказал Барский, сдерживая собственные слезы. — Ты самый красивый мальчик. Твоя мама была рыжей, и она была самой красивой женщиной. А ты — ее сын. Ты тоже красивый. Волосы не делают человека красивым. Сердце делает. А у тебя самое красивое сердце.
— Правда? — спросил Дима сквозь слезы.
— Правда, — ответил Барский. — Я никогда не вру тебе. Ты это знаешь.
Дима вытер слезы и слабо улыбнулся.
— Хорошо, — сказал он. — Тогда я буду терпеть. Ради мамы. Ради вас.
Ночевать в палате было запрещено, но Барский каждый вечер стоял в коридоре, прижимаясь к стеклу, и смотрел, как Дима спит. Он видел, как мальчик ворочается, как его лицо искажается от боли во сне, как он сжимает в руках старую игрушку — машинку, которую купил для Вани, но так и не успел отдать.
— Почему я? — шептал иногда Барский, глядя на своего внука. — Почему я такой дурак? Почему я не искал его раньше? Зачем я швырнул эти деньги? Я мог бы спасти его, а я просто унизил.
Он видел во сне свою дочь. Она стояла перед ним, молодая и красивая, с теми же рыжими волосами, что и у Димы, и смотрела на него с ненавистью.
— Это ты во всем виноват! — кричала она. — Ты выгнал меня! Ты отрекся от меня! И ты сделал то же самое с моим сыном! Ты кинул ему деньги в грязь, как собаке! Ты недостоин быть его дедушкой!
— Лена, — молил он во сне. — Лена, прости меня. Я дурак. Я не знал.
— Ты знал! — кричала она. — Ты всегда знал, что я была права! Ты просто не хотел признавать! И теперь мой сын умирает, а ты стоишь и смотришь!
Он просыпался в холодном поту, хватая ртом воздух, и его сердце бешено колотилось в груди. Он садился на кровать в своем номере, который снял в соседнем здании, и плакал в подушку.
— Я не могу так больше, — шептал он. — Я не выдержу. Я не выдержу его смерти. Он единственное, что у меня осталось.
Через месяц лечения врачи сообщили, что трансплантация костного мозга прошла успешно. Дима начал медленно восстанавливаться. Но тут обнаружилась другая проблема.
Профессор Мюллер вызвал Барского в свой кабинет и долго молчал, глядя на рентгеновские снимки.
— У вашего внука серьезные проблемы с ногой, — сказал он через переводчицу. — Остеомиелит. Инфекция проникла в кость. Возможно, это последствие падения, когда он упал с коляски в тот день. Кость разрушается. Если не сделать операцию, он не сможет ходить.
— Операцию, — сказал Барский, не раздумывая. — Делайте операцию. Сколько это стоит? Я заплачу.
— Это сложная операция, — сказал профессор. — Мы будем вживлять металлические конструкции. Период восстановления будет долгим и очень болезненным. Мальчику придется терпеть сильную боль. Он может не выдержать.
— Он выдержит, — сказал Барский твердо. — Он мой внук. Он выдержит. Я буду рядом.
Операция длилась семь часов. Барский сидел в коридоре, сжимая в руках телефон, молясь, чтобы всё прошло хорошо. Ирина Владимировна сидела рядом, держала его за руку и успокаивала:
— Он сильный. Он выдержит. Он ради этого праздник устроил. Он ради этого в грязь полз. Он не сдастся.
— Я знаю, — шептал Барский. — Но я боюсь. Я так боюсь.
Когда операция закончилась, профессор Мюллер вышел и улыбнулся.
— Всё хорошо, — сказал он. — Операция прошла успешно. Но ему нельзя вставать месяц. Ни в коем случае. Кость должна срастись.
Диму перевели в палату. Он лежал с ногой, закованной в гипс и металлические конструкции, и смотрел в потолок.
— Дедушка, — прошептал он. — Мне больно. Очень больно.
Барский сел рядом, взял его за руку и поцеловал в лоб.
— Потерпи, — сказал он. — Потерпи, мой хороший. Это пройдет. Ты будешь ходить. Ты будешь бегать. Я обещаю.
— Я хочу к Ваньке, — сказал Дима. — Я хочу к Свете. Я скучаю.
— Скоро, — сказал Барский. — Когда ты поправишься, мы вернемся. Ты сможешь с ними играть. Ты сможешь догнать Ваньку. Ты станешь самым быстрым.
— Правда? — спросил Дима, и в его глазах мелькнула надежда.
— Правда, — ответил Барский. — Я всегда говорю правду.
Дима закрыл глаза и уснул. Барский сидел рядом и смотрел на него. Смотрел, как вздымается его маленькая грудь, как бьется его сердце под тонкой кожей. И молился.
— Спасибо, — прошептал он. — Спасибо, что он жив. Спасибо, что я могу держать его за руку. Я буду делать всё, чтобы он был счастлив. Всё.
А Диме снился сон, в котором он бегал по зеленому полю за Ванькой и смеялся. Рыжие кудри развевались на ветру, и солнце светило так ярко, что он щурился. Он бежал, и ноги его не болели. Он был счастлив. Он был свободен.
Проснувшись, он посмотрел на дедушку, который спал в кресле рядом, и улыбнулся.
— Спасибо, дедушка, — прошептал он. — Ты лучший.
Барский не слышал, но во сне он улыбнулся в ответ.
***
Прошло четыре месяца. Четыре долгих, мучительных, бесконечных месяца, которые растянулись для Дениса Барского в вечность. Каждый день был битвой, каждый час — испытанием, каждая минута — молитвой. Но они выдержали. Дима выдержал.
Химиотерапия закончилась, трансплантация костного мозга прижилась, и анализы мальчика начали медленно, но верно приходить в норму. Рыжие волосы, которые выпали почти полностью, начали отрастать. Сначала тоненьким, белесым пушком, похожим на одуванчик, потом — светлыми кудряшками, которые вились на висках и на макушке. Они были еще не такими яркими, как раньше, но уже начинали золотиться на солнце, которое заливало палату клиники.
Дима сидел на кровати, поджав под себя ноги, и рассматривал свои руки. Теперь они не были такими худыми, как раньше. На них появилась кожа, а не просто синие вены и кости. Он даже мог сжать кулак — не сильно, но мог.
— Дедушка, — позвал он. — Дедушка, посмотри.
Барский, который дремал в кресле рядом, вздрогнул и открыл глаза. Он уже привык спать урывками, по два-три часа, просыпаясь от каждого шороха. Его лицо постарело за эти месяцы на десять лет, седина стала гуще, морщины глубже. Но глаза, когда он смотрел на Диму, горели теплом.
— Что, мой хороший? — спросил он, подходя к кровати.
— Посмотри, — Дима протянул ему руку, сжатую в кулак, а потом медленно разжал пальцы. — Я могу держать ложку. Сами. Я вчера сам суп ел. И не пролил.
Барский улыбнулся, и на его глазах выступили слезы.
— Я видел, — сказал он. — Ты молодец. Ты очень сильно стараешься.
— Я хочу научиться ходить, — серьезно сказал Дима. — Доктор сказал, что я могу попробовать. Что мышцы уже окрепли. Можно начинать реабилитацию.
— Да, — кивнул Барский. — Начинаем. Завтра мы поедем в реабилитационный центр. Там тебе помогут.
— Я не боюсь, — сказал Дима, но его голос дрогнул. — Правда, не боюсь. Я хочу ходить. Я хочу бегать. Я хочу догнать Ваньку.
— Я знаю, — Барский погладил его по голове, по отросшим кудряшкам. — Ты обязательно будешь бегать. Я тебе обещаю.
В реабилитационный центр они приехали рано утром. Это было светлое, просторное здание, полное стекла и хрома, с огромными окнами, через которые лился солнечный свет. Внутри пахло свежестью и чистотой, а не медицинским спиртом и дезинфекцией, как в больнице. Здесь было тихо, спокойно, и даже воздух казался другим — легким, прозрачным, наполненным надеждой.
Диму посадили в специальное кресло, которое было похоже на детскую коляску, но с множеством ремней и фиксаторов. Он сидел, сжимая подлокотники, и смотрел на зал. В центре зала стояли параллельные брусья, такие же, как он видел в старых советских фильмах, которые им показывали в детдоме. Вдоль стен висели зеркала, и в них отражался он сам — маленький, худой, с отросшими рыжими кудряшками, которые торчали в разные стороны.
— Ты готов? — спросил его врач-реабилитолог, молодой мужчина с добрыми глазами и аккуратной бородкой. Его звали Ханс, он говорил по-немецки, но переводчица, как всегда, была рядом.
— Готов, — ответил Дима.
Они подкатили его к брусьям. Дима посмотрел на них, потом на свои ноги, которые были замотаны в эластичные бинты, и почувствовал, как его сердце забилось быстрее.
— Я боюсь, — прошептал он, когда Ханс попросил его встать.
— Не бойся, — сказал врач, улыбаясь. — Я тебя держу. Ты не упадешь.
Барский стоял у стены, в углу, чтобы не мешать. Он затаил дыхание, сжал кулаки так сильно, что ногти впились в ладони. Он не мог дышать. Он не мог шевелиться. Он просто смотрел, как его внук, его маленький рыжий ангел, медленно поднимается с кресла, хватаясь за брусья.
— Давай, Дима, — прошептал Барский. — Давай, мой хороший.
Дима выпрямился. Его ноги дрожали так сильно, что казалось, они вот-вот подогнутся. Он сжимал брусья побелевшими пальцами, и на его лбу выступил пот. Лицо его было напряженным, сосредоточенным — он прикусил губу, чтобы не заплакать от боли.
— Мне больно, — сказал он, и голос его задрожал.
— Потерпи, — сказал Ханс. — Еще немного. Ты можешь.
Дима зажмурился, сделал глубокий вдох и отпустил одну руку. Брусья по-прежнему держали его, но теперь он стоял, опираясь только на одну руку и на свои дрожащие ноги.
— Я стою, — прошептал он, открывая глаза. — Я стою!
— Молодец, — сказал Ханс. — Теперь попробуй шагнуть. Очень медленно. Я здесь, я держу тебя.
Дима посмотрел вперед. Там, в конце брусьев, стоял дедушка. Он не знал, что Барский переместился туда, пока он стоял с закрытыми глазами. Он просто увидел его и улыбнулся.
— Дедушка, — сказал он. — Смотрите. Я иду к вам.
Он поднял ногу. Медленно, очень медленно, отрывая пятку от пола. Его мышцы кричали от боли, нога дрожала, как осиновый лист на ветру, но он сделал шаг. Маленький, крошечный шаг, всего несколько сантиметров.
Потом второй шаг.
И третий.
С каждым шагом его дыхание становилось тяжелее, пот заливал лицо, но он шел. Он шел к дедушке, и в его глазах горел огонь. Тот самый огонь, который Барский увидел в нем в первый раз, когда маленький мальчик полз в грязи за купюрой.
— Иди, Дима, — прошептал Барский, и слезы текли по его щекам. — Иди, мой маленький. Ты сможешь. Ты самый сильный.
Дима сделал еще один шаг. Его нога подвернулась, и он чуть не упал, но Ханс подхватил его под мышки.
— Держу! — крикнул врач. — Не бойся, я держу!
Дима выпрямился и пошел дальше. Он шел, сжимая брусья, весь трясясь, но не останавливаясь. Каждый шаг давался ему с невероятным трудом, но он не останавливался. Он знал, что дедушка ждет его. Он знал, что не может подвести его.
И он дошел.
Он отпустил брусья и сделал последний, самый важный шаг — без опоры. Он стоял перед дедушкой, весь мокрый от пота, дрожащий, но стоял. Стоял на своих собственных ногах.
— Дедушка, — прошептал он. — Я дошел.
Барский не выдержал. Он упал на колени прямо перед внуком, закрыл лицо руками и зарыдал. Так громко, так отчаянно, что медсестры, которые стояли рядом, обернулись на него. Он не мог остановиться. Слезы текли по его седому лицу, его плечи тряслись, он всхлипывал, как маленький ребенок, и не мог вымолвить ни слова.
— Дедушка, — сказал Дима, наклоняясь к нему. — Дедушка, вы что? Вам плохо?
Он протянул свою тонкую руку и коснулся плеча дедушки.
— Ты плачешь, — сказал он. — Ты тоже боишься?
Барский поднял на него заплаканные глаза и попытался улыбнуться.
— Нет, — прошептал он. — Я не боюсь. Я просто... я просто счастлив. Я так счастлив, Дима. Ты сделал это. Ты сделал этот шаг.
— Я сделал, — сказал Дима, и его лицо озарилось улыбкой. — Я теперь умею ходить.
— Да, — выдохнул Барский, обнимая его. — Да, мой маленький. Ты умеешь ходить. Ты теперь самый сильный.
Он прижал Диму к себе, чувствуя, как его маленькое тело дрожит от усталости, как его сердце бьется, быстро и радостно.
— Прости меня, — прошептал Барский ему в макушку. — Прости меня за всё. За то, что я швырнул тебе деньги в грязь. За то, что я не искал тебя раньше. За то, что я был таким дураком. Прости меня, пожалуйста.
Дима отстранился и посмотрел на него своими огромными глазами.
— За что простить? — спросил он. — Ты дал мне деньги. Ты спас меня. Ты мой дедушка. Я тебя люблю.
Барский заплакал снова, но теперь это были слезы облегчения.
— Я тоже тебя люблю, Дима. Я так сильно тебя люблю. Ты не представляешь.
Они сидели на полу реабилитационного центра, обнявшись, и плакали вместе. Медсестры стояли рядом и вытирали слезы. Ханс улыбался и кивал, глядя на эту трогательную сцену.
— Это чудо, — сказал он по-немецки. — Настоящее чудо.
В тот вечер Дима сидел на подоконнике в своей палате и смотрел на закат. За окном раскинулся Цюрих — белые дома, зеленая листва, далекие горы, покрытые снегом. Солнце садилось за горизонт, окрашивая небо в оранжево-розовые тона.
— Дедушка, — сказал Дима, не оборачиваясь. — Дедушка, а мы вернемся домой?
Барский стоял в дверях, сжимая в руках телефон, на котором были открыты два билета. Один — в Россию, туда, где был старый детдом с облупившимися стенами, где его ждали Ирина Владимировна, Ванька, Света и другие дети. Второй — обратно, в Швейцарию, в этот чистый, безопасный мир, где у них был особняк, который он купил для Димы.
— Ты хочешь вернуться? — спросил он.
— Да, — сказал Дима. — Я хочу увидеть их всех. Ваню, Свету, Ирину Владимировну. Я скучаю по ним. Очень.
Барский молчал. Он смотрел на своего внука — такого маленького, такого хрупкого, но такого сильного. Он смотрел на его рыжие волосы, которые уже начали отливать медью на солнце заката, и думал о том, что дал ему ноги. Он дал ему возможность ходить, бегать, жить. Но даст ли он ему право выбрать свой путь?
— Дедушка, — позвал Дима. — Дедушка, а вы со мной?
— Всегда, — ответил Барский. — Всегда с тобой.
Дима повернулся к нему, и в его глазах отразился закат. Огромный, рыжий, похожий на его волосы, он горел в этих маленьких, но таких глубоких глазах.
— Я люблю тебя, дедушка, — сказал Дима. — Я хочу, чтобы мы всегда были вместе.
Барский подошел к нему, сел рядом на подоконник и обнял.
— Мы будем вместе, — сказал он. — Всегда.
Он смотрел на закат, сжимая в руке билеты, и думал. Думал о том, что где-то там, за горизонтом, стоит старый детдом, в котором плачут дети. Где-то там ждут его внука. А здесь, в этом светлом, стерильном мире, у них есть всё, кроме дома. Настоящего дома.
— Я дал ему ноги, — прошептал он. — Но дам ли я ему право выбрать свой путь?
Он не знал ответа. Он смотрел на закат и видел в нем отражение своего прошлого и своего будущего. Он видел свою дочь, которая простила его. Он видел своего внука, который научил его любить. И он знал, что, что бы он ни выбрал, он никогда не будет один.
Дима повернулся к нему, улыбнулся, и в его глазах, как в зеркале, отразился закат. Оранжевый, теплый, живой. Он смотрел на дедушку и ждал решения.
— Мы вернемся? — спросил он еще раз.
Барский посмотрел на билеты. Один — в Россию. Один — обратно. Он не знал, что выбрать. Но он знал одно: что бы он ни выбрал, он сделает Диму счастливым. Потому что это был его единственный шанс на искупление.
— Мы подумаем, — сказал он. — Мы подумаем вместе, хорошо?
— Хорошо, — сказал Дима и снова посмотрел на закат. — Там, дома, тоже такие закаты?
— Такие же, — сказал Барский. — Может быть, даже красивее.
Дима улыбнулся и прижался к дедушке.
— Тогда мы поедем туда, — сказал он. — Потому что там все, кого я люблю.
Барский сжал его в объятиях, чувствуя, как его сердце наполняется любовью и страхом одновременно. Он был готов к чему угодно. К любым трудностям, к любым испытаниям. Потому что теперь у него было самое важное на свете — его внук. Его маленький рыжий ангел.
— Мы поедем, — сказал он. — Мы поедем домой, Дима. Только ты и я. И мы будем жить так, как ты захочешь.
— Я хочу быть с тобой, — сказал Дима.
— И я с тобой, — сказал Барский. — Всегда.
Они сидели на подоконнике, два человека — один старый, один маленький, — и смотрели на закат. Два билета лежали на коленях у Барского, и он все еще не знал, какой из них выбрать. Но он знал, что, какой бы путь они ни выбрали, этот путь будет правильным. Потому что они были вместе. Потому что они любили друг друга. И этого было достаточно.
— Я люблю тебя, дедушка, — сказал Дима.
— И я тебя, — ответил Барский. — И я тебя, мой маленький.
Они замолчали. За окном догорал закат, и где-то вдалеке начали зажигаться первые звезды. Новая жизнь начиналась.
Конец!
Друзья! Я стараюсь для вас, работаю каждый день без выходных и перерывов. И вы, пожалуйста, постарайтесь для меня. Кто может - поблагодарите ДОНАТОМ, кто не может - хотя бы комментарием. Для развития канала важна ваша активность!
Начало здесь:
Нажмите обязательно ЛАЙК, ПОДПИСКА, чтобы ничего не пропустить и дальше.