Начало книги
Глава 61
Вскоре за стеклянными дверями приемного покоя послышался нарастающий гул сирены, и через минуту бригада «Скорой помощи» вкатила в коридор мобильную каталку с донором из городской больницы № 4. Ординатор Марципанов, услышав характерный шорох колес по линолеуму, тотчас вышел навстречу и жестом указал санитарам путь в заранее подготовленную смотровую.
На каталке, укрытая до подбородка стерильной простыней, лежала интубированная женщина.
– Разместите её здесь, пока не подойдет бригада по забору органов. И скажите мне главное: её сердце ещё продолжает сокращаться? – голос Виктора прозвучал сухо и деловито, но в нем проскользнула едва заметная напряженная нота.
Вопрос повис в воздухе, не встречая ответа. Фельдшеры, переглянувшись, лишь плотнее сжали губы и одарили ординатора такими тяжелыми, колючими взглядами, что те, казалось, могли оставить синяки на коже. В их молчании читалось красноречивое осуждение: мы привезли вам живого человека, пусть и находящегося на грани, а вы встречаете нас с холодной практичностью завзятого мясника, оценивающего тушу на рыночном прилавке. Этот безмолвный укор ударил по самолюбию Виктора, и он, почувствовав себя неловко, словно его застали за чем-то постыдным, поспешно шагнул к двери и с глухим щелчком притворил её за спинами удаляющихся санитаров.
И только когда звук их шагов затих в дальнем конце коридора, Марципанов осознал, что остался в этой стерильной комнате наедине с медсестрой Ириной Селезнёвой. На несколько томительных мгновений их взгляды встретились и застыли, будто два встречных потока воздуха, внезапно потерявшие направление. В этом безмолвном противостоянии слышалось лишь ровное гудение аппаратуры да мерное шипение кислородной маски донора. Первым очнулся Виктор; он отвел глаза и, чувствуя необъяснимую потребность оправдаться, хотя Ирина не задала ему ни единого вопроса, заговорил сбивчиво и виновато:
– Это всё Мегера. Сказала, что нужен именно я, и спорить с ней бесполезно.
Селезнёва, делая вид, что его слова не имеют к ней ни малейшего отношения, сосредоточенно склонилась над кардиомонитором. Привычно подсоединила датчики к телу донора, проверила показания и поправила край простыни. Не поднимая головы, она заговорила сухо, будто докладывала о текучке:
– Мы уже связались с родственниками того мотоциклиста. Они живут в Нижнем Новгороде, билеты заказаны, прилетят через пару часов. Мне вызвать вас, когда они появятся в приемной?
– Да, непременно. Они уже осведомлены о состоянии?
– Они думают, что он находится в отделении реанимации и врачи борются за его жизнь. – Ирина наконец подняла глаза, и в них мелькнула тень усталости. – Полагаю, такие известия лучше всё же сообщать лично, а не по телефону. Когда человек слышит голос доктора, а не бездушный автоответчик, у него остается хотя бы иллюзия выбора, как принять эту правду.
Виктор, занятый внешним осмотром пациентки, краем уха слушал её. Но Ирина, заметив его полную погруженность в рутину, продолжила с нарастающей внутренней дрожью в голосе:
– Я бы очень хотела поговорить с тем врачом, который констатировал смерть донора. Получить от него четкие ответы, чтобы потом, когда выйду за эти двери, я могла жить дальше, не оглядываясь назад… – она специально сделала паузу, давая ему шанс откликнуться, но Марципанов, увлеченный своими манипуляциями, продолжал осматривать тело, не замечая явных намеков, разбросанных перед ним, словно семена на вспаханную землю.
И неизвестно, сколько бы ещё он оставался глух к её откровенному желанию обсудить их собственную запутанную историю, если бы в тот самый миг, когда он привычным движением проверил болевой рефлекс на груди предплечья донора, пациентка не дрогнула.
– Ты видела? Она реагирует! – голос Виктора сорвался, и он, не веря своим глазам, повторил тест еще раз. Реакция повторилась. – Но как такое вообще возможно? Она же децеребрирована!* – воскликнул он, вскинув на Ирину округлившиеся глаза.
В тот же миг в палату бесшумно вошел один из трансплантологов, и Виктор, перебивая самого себя, почти выкрикнул, указывая на руку донора:
– Посмотрите сюда! Её мозговые клетки еще подают сигналы, они живы, это не просто спастический спазм!
– Хорошо, мы это фиксируем. Дальше мы сами займемся, – ответил коллега с ледяным, непроницаемым спокойствием, даже не взглянув на ординатора, а просто разворачиваясь к аппаратуре.
– Но вы же видели? – не унимался Марципанов и провел тест в третий раз, с почти отчаянной надеждой.
– Она децеребрирована, это известное состояние, – хирург пожал плечами с такой будничностью, будто речь шла о погоде за окном. – Не драматизируйте, Виктор.
– Мозг не может считаться мертвым, если мы наблюдаем живую реакцию! У нас нет права изымать органы у человека, чей мозг функционирует!
– Остаточная, рефлекторная активность спинного мозга – не более того. Кора уже необратимо погибла, а стволовые клетки – это лишь агония, электрический шум угасающего светильника. Они погаснут в ближайшие часы. Смерть неизбежна и необратима. Нам нужно лишь немного выждать, соблюдая протокол, – терпеливо, но с металлическими нотками в голосе пояснил трансплантолог.
– Да, но вы не принимаете во внимание тот факт, что…
– К тому моменту, как мы довезём её до операционного стола и проведем все необходимые разрезы, она умрёт естественным путем, и мы получим уже нежизнеспособный орган, – хирург отрезал фразу с финальной четкостью, не оставляющей места для дискуссий.
Все эти аргументы, выстроенные в безупречную логическую цепь, обрушились на Марципанова, заставив его на мгновение замереть с приоткрытым ртом. Он посмотрел на неподвижное лицо женщины и выдохнул с ошеломлением, граничащим с отчаянием:
– Но прямо сейчас, в эту самую секунду, она жива! И мы собираемся вырезать из неё органы, пока сердце бьется!
Однако хирург, не удостоив его даже взглядом через плечо, уже шагал по коридору, и его удаляющаяся спина была красноречивее любых слов.
Прошло некоторое время, и над операционным столом, где лежал Борис, склонилась хирургическая бригада, сконцентрированная и сосредоточенная. Главный ассистент доктора Михайловского процедил сквозь маску:
– Зачем мы продолжаем возиться с этим безнадежным случаем, Пётр Иванович? Вы же видите состояние: это агония, и мы лишь оттягиваем неизбежное. Поверьте моему опыту, мы теряем время зря.
– Трансплантационная комиссия вынесла положительное решение, все бумаги подписаны. Мы ждем только окончательного вердикта от его сына, – холодно, то есть в своей привычной манере, ответил исполняющий обязанности завотделением.
– Он теряет кровь катастрофически быстро, с каждой минутой давление падает, мы просто не успеем завершить пересадку. Сколько нам еще работать? Час, максимум полтора, но без новой печени он не протянет и этого времени, – резюмировал трансплантолог.
Тем временем Марина Спивакова, которая пришла проверить состояние жены Бориса, услышала от нее:
– Я должна немедленно поговорить со Славой. Найду нужные слова, уговорю. Он не сможет отказать мне и согласится, знаю.
– Полагаю, в сложившейся ситуации они хотят, чтобы он принял решение абсолютно добровольно, без какого-либо давления извне, – мягко, но настойчиво заметила Марина.
– Вы считаете меня сумасшедшей, да? Безумной женой, которая готова на всё, лишь бы вытащить мужа с того света?
– Я считаю вас чрезвычайно эмоциональной, – поправила Спивакова, сцепив пальцы за спиной. – Когда мы переполнены чувствами, особенно такими острыми, как страх или любовь, становится почти невозможно сохранять холодную ясность ума и принимать во внимание объективные, порой беспощадные факты. Ваш муж сегодня был за рулем и убил человека. Он сам едва не погиб, и вы, и ваш сын чудом остались живы. Это просто факты, которые не зависят от наших желаний.
Пациентка замолчала, уставившись невидящим взглядом в стену, а затем её губы дрогнули, и она задала странный, почти неуместный вопрос:
– Скажите мне, доктор… Вы вообще когда-нибудь любили по-настоящему, до потери рассудка? Хотя бы раз в жизни?
Марина выдержала короткую, но тяжелую паузу, и в её голосе, когда она ответила, зазвенела сталь:
– Даже у самой пылкой любви существуют границы, которые нельзя переступать, не потеряв себя. И за этими пределами – только пустота и разрушение.
***
Неудовлетворённый ответом трансплантолога, Марципанов кинулся искать Шаповалова. Когда отыскал его, закричал через полкоридора:
– Денис Дмитриевич!
Старший хирург остановился, вопросительно глядя на ординатора.
– Слушаю внимательно.
– Я только что из реанимации, куда привезли донора. Доктор Осухова заставляет нас осматривать и лечить пациентов, даже если они мертвы…
– Что ты обнаружил? – перебил его Шаповалов.
– Она децеребрирована. Ее мозговые клетки еще живы!
Услышав это, Денис Дмитриевич решил немедленно действовать. Он прошёл до палаты, где лежала донор, представился трансплантологу.
– Можно взглянуть? – спросил его.
– Конечно, – ответил тот. – Рефлексы еще сохранены, но мы ждем, пока она умрет. Она в коме, ее ввел Химичёв, нейрохирург из четвёртой больницы. Поэтому мы ничего не предпринимали.
– Он пропустил децеребрацию, – ответил Шаповалов. – Что еще? У нее стволовая опухоль, так? Не вижу данных магнитного резонанса. Кто подтвердил смерть мозга?
– Согласно записям Химичёва…
– Я не знаю доктора Химичёва, – перебил Денис Дмитриевич.
– У нас шесть пациентов в трех разных регионах ждут ее органов, – заметил трансплантолог.
– Они должны быть уверены, что получили орган от того, кто действительно умер.
Никто не собирается ее резать, пока она не умрет…
И этот момент к спорящим врачам подходит доктор Михайловский.
– Какие проблемы, коллеги?
– У нас донор с децеребрацией. Нужен МРТ, – замечает Шаповалов.
– Дорогая трата времени.
– Я настаиваю.
– Вы настаиваете?
– Да, – безапелляционно заявляет Денис Дмитриевич.
Доктор Михайловский берёт карточку пациентки, внимательно смотрит, листает, потом говорит:
– Если наш лучший нейрохирург настаивает, значит это необходимо.
– Но нас ждут шесть пациентов, – замечает трансплантолог.
– Не мне решать, коллега. Кто получит органы, зависит от комитета. У меня в операционной лежит мужчина, которому нужна печень, хотя, возможно, он не заслуживает. И опять-таки это не в моей компетенции. Знаете, что в моей компетенции? Всё остальное, – спокойно убеждает его доктор Михайловский. Потом он поворачивается к Денису Дмитриевичу и говорит: – Пациент ваш, коллега.
– Спасибо, Пётр Иванович.
Трансплантолог недовольно качает головой: «Мол, устроили тут пустую возню из-за покойницы». В это время Шаповалов берётся за каталку и призывает ординатора Марципанова помочь ему.
– Сначала сделаем энцефалограмму, – замечает Денис Дмитриевич, пока они удаляются к лифту, чтобы отправиться на диагностический этаж.
В это время ординатор Двигубский решил немного покатать Святослава в коляске по внутреннему дворику больницы. Просто для того, чтобы дать возможность парнишке развеяться, тот последние несколько часов провёл в депрессивном состоянии. Алексей решил, раз уж сам уговорил руководство отделения оставить пострадавшего ещё на сутки под присмотром, морально его поддержать.
– А если отец снова начнет бить маму? Ну, я имею в виду, после того, как выздоровеет, – спросил Святослав.
– Не тебе решать. Не стоит копить в себе ненависть…
– Алексей! – послышался позади голос Юмкиной.
– И что делать? Что бы вы сделали? – поинтересовался парень.
– Алексей! Эй! – Наташа наконец догнала их и строго сказала: – Доктор Михайловский запретил на него давить.
– Оставь меня в покое! – Жёстко ответил Двигубский.
Девушка, поджав губы, скрестила руки на груди, замолчала. Алексей обошёл Святослава, сел перед ним на корточки.
– Мой гнев жил сам по себе. Я накачался, стал борцом, и в следующий раз, он пытался ударить маму, я избил его до полусмерти, – признался ординатор. – Когда он вышел из больницы, я уехал. Уехал и больше не возвращался. Он был холодным, злобным ублюдком, но он был моим отцом, понимаешь? А теперь... Я жалею, что поднял на него руку. Что мы не попытались всё исправить. Ни он, ни я.
Двигубский замолчал, давая пациенту возможность осмыслить услышанное. Юмкина всё это время смотрела на него, слушала и понимала, как много она ещё не знает об Алексее такого, что, видимо, сформировало его личность.
Потом Алексей поднялся и покатил Святослава обратно. Проходя мимо Наташи, спросил:
– В чём дело? Прости, не хотела вам мешать.
– Что? Чего хочет Михайловский?
– Прости, Святослав, но нужно принять решение сейчас, – девушка обратилась к молодому пациенту.
Он глубоко задумался.
- * Фраза «пациент децеребрирован» в клинической практике не означает, что пациенту сделали какую‑то процедуру. Это описательный термин: он указывает, что у больного наблюдается децеребрационная поза (децеребрационная ригидность) – характерное положение тела из‑за тяжёлого поражения ствола головного мозга.