В номере дешёвой гостиницы в Висбадене молодожёны считают последние деньги. Анна Григорьевна снимает с пальца обручальное кольцо — второе за месяц, первое уже заложено и выкуплено. Муж, автор «Преступления и наказания», через полчаса вернётся с рулетки без единого франка и с горящими глазами: он был уверен, что на этот раз система сработает.
Свадебное путешествие Достоевских 1867 года больше напоминало осаду безденежья, чем медовый месяц. И это далеко не первый раз, когда страсть к игре подводила писателя к самому краю. Разберёмся, как рулетка, долги и одна на редкость мучительная любовь двигали жизнь и перо одного из самых глубоких психологов русской литературы.
Долги начались раньше, чем принято думать
Есть расхожая версия: страсть к игре открылась у Достоевского только в зрелые годы, когда рушился первый брак и не хватало денег на лечение жены. Звучит красиво, но факты говорят другое.
Ещё в 1843 году, совсем молодым человеком, Достоевский проигрался на бильярде так основательно, что на выплату долга ушла едва ли не тысяча рублей — по тем временам огромная сумма. Азартность была у него в характере задолго до рулетки: карточный преферанс он, кстати, презирал и не понимал, как можно тратить на него время, а вот бильярд и позже рулетка держали его цепко.
Первая настоящая встреча с игорным столом состоялась 24 июня 1862 года в Висбадене. Формальным поводом для поездки в Европу было здоровье: у Достоевского случались приступы эпилепсии, и врачи советовали сменить обстановку. За лето приступов действительно не было — зато появилась новая, куда более цепкая одержимость.
Страсть, которая стала романом
К моменту второй поездки в Европу, в 1863 году, у Достоевского уже была на руках жена, Мария Дмитриевна, чьё здоровье стремительно слабело, а денег на лечение катастрофически не хватало. И в этот самый момент в его жизни появилась Аполлинария Суслова — двадцатиоднолетняя слушательница университетских лекций, с которой Достоевского, сорокалетнего уже мастера, связала мучительная, почти болезненная связь.
Отношения были построены на постоянных упрёках: Аполлинария требовала развестись с больной женой, обвиняла Достоевского в трусости, то приближала его, то отталкивала. Именно она стала прообразом Полины в «Игроке» — да и, по мнению исследователей, отчасти Настасьи Филипповны в «Идиоте».
Путешествие в Висбаден в 1863 году они планировали как совместное — но пока Достоевский улаживал дела в Петербурге, Суслова уехала одна и там уже завела нового поклонника-француза. Достоевский приехал к шапочному разбору: роман Аполлинарии закончился разочарованием, и вместо страсти писателя ждало утешение обиженной женщины. Дальше они всё-таки отправились путешествовать вместе — и тут проявилось всё, из чего потом вырастет «Игрок»: рулетка, безденежье, заложенные вещи Сусловой, чтобы было чем платить за гостиницу, и постоянный липкий страх, что их выселят.
Дважды за эту поездку Достоевский оставлял Аполлинарию почти без средств, просаживая на игру и её деньги тоже. Их отношения продлятся до 1866 года, но уже без прежнего накала — Суслова так и не простит ему ни рулетку, ни нерешительность.
Год, когда рухнуло всё сразу
1864 год стал для Достоевского одним из самых тяжёлых. Ранней весной земной путь Марии Дмитриевны завершился — чахотка, которая мучила её несколько лет, взяла своё. А через несколько месяцев Достоевский лишился и старшего брата Михаила, вместе с которым они с самого начала 1860-х издавали журналы «Время» и «Эпоха».
После Михаила осталось триста рублей — ровно столько, чтобы устроить скромные проводы, — и долгов на двадцать тысяч. Пятнадцать тысяч из них требовали немедленной выплаты по векселям. Достоевский, у которого своих денег не было вовсе, принял этот долг на себя — вместе с заботой об овдовевшей невестке и племянниках. Отказаться от журнала и раздать всё имущество кредиторам он не смог: слишком многое было связано с именем брата.
Так к персональной страсти прибавились чужие, но вполне реальные обязательства. Именно с середины 1860-х годов долги Достоевского перестали быть эпизодом биографии и превратились в фон, на котором прошла вся его оставшаяся жизнь.
Роман, написанный ради долга
К 1865 году положение стало критическим. Издатель Фёдор Стелловский предложил кабальный контракт: аванс в обмен на новый роман, который нужно было сдать за считаные недели, — иначе Стелловский на девять лет получал право бесплатно издавать всё, что напишет Достоевский. Деньги ушли на долги почти сразу, а срок сдачи неумолимо приближался.
Спасение подсказал приятель Достоевского, литератор Александр Милюков: нанять стенографистку и надиктовать текст, вместо того чтобы писать от руки. Так в жизни Достоевского появилась Анна Григорьевна Сниткина. Роман «Игрок» — тот самый, о всепоглощающей страсти к рулетке, — был написан за двадцать шесть дней и сдан точно в срок. Работа над ним сблизила автора со стенографисткой настолько, что вскоре Достоевский сделал ей предложение.
В 1867 году они поженились. В свадебное путешествие по Европе молодая жена везла с собой не только чемоданы, но и профессиональную привычку записывать всё подряд — в том числе собственный дневник, который потом стал одним из самых честных документов о том, что такое жить рядом с игроманом.
Восемь раз заложено, восемь раз выкуплено
В Бадене и Висбадене история повторилась почти дословно. Анна Григорьевна закладывала одежду, украшения — и обручальное кольцо, причём своё Достоевский закладывал и выкупал за поездку целых восемь раз. По подсчётам биографов, за эти месяцы он трижды приезжал в Бад-Хомбург специально ради казино, и каждый раз возвращался почти без средств.
Из писем жене видно, до какой степени он сам себя не контролировал: «Ах, голубчик, не надо меня и пускать к рулетке! Как только проснулся — сердце замирает, руки-ноги дрожат и холодеют». Он искал систему, которая гарантированно приносила бы выигрыш, был уверен, что почти нашёл её, и снова и снова проверял теорию на практике — с предсказуемым результатом.
При этом сам Достоевский признавал: без этой болезненной страсти, возможно, не было бы и части его лучших текстов. По его собственным словам, к идее «Преступления и наказания» его подтолкнул один особенно тяжёлый проигрыш — когда отступать было уже некуда и оставалось одно: сесть за письменный стол. «Рискнул, как на рулетке: может быть, под пером разовьётся!» — так он сам описывал этот метод работы.
Год без выхода
Пока весь 1868 год подписчики журнала «Русский вестник» читали свежие главы «Идиота», для самого автора это была не литературная удача, а последний шанс выбраться из долговой ямы. Один из эпизодов того периода восстановлен по письмам почти по дням — и он показывает механику болезни лучше любых объяснений.
Достоевский занимает три золотых монеты у писателя Ивана Гончарова — и тут же проигрывает их. Закладывает шубу. Снова проигрыш. Закладывает часть одежды. Просит в долг у Гончарова ещё раз, но тот и сам успел проиграться. Закладывает пальто. Проигрыш. Игра тянется уже больше месяца. После очередной неудачи у Достоевского случается приступ эпилепсии. И вот наконец долгожданный выигрыш — можно всё выкупить. На следующий день пальто и фрак снова в закладе: очередной проигрыш, снова приступ, снова рулетка.
Цикл повторяется по кругу почти без остановки: заклад — проигрыш — выигрыш — выкуп — новый проигрыш. Всё это время рядом реальные люди с реальными нуждами: жена, ребёнок, кредиторы, издатель, ждущий рукопись. Азарт для Достоевского не был развлечением в привычном смысле — скорее навязчивой идеей, от которой физически потряхивало, как от лихорадки.
Был ли он на самом деле нищим?
Существует миф, что Достоевский из-за игры буквально голодал и бедствовал, как многие литераторы его эпохи, оказывавшиеся то в долговой тюрьме, то в приютах для неимущих. Это правда лишь отчасти.
Дело в том, что долгов у Достоевского было действительно много, а получал он за свой труд заметно меньше, чем, например, граф Лев Толстой, — печатный лист ему оплачивали втрое дешевле. Правда и то, что до бедности его довели не только карты и рулетка: журнал «Время», который он издавал вместе с братом, был закрыт властями из-за неблагонадёжной статьи, а вслед за этим на Достоевского свалились чужие долги брата, которого уже не было рядом.
Но при этом до настоящей катастрофы — долговой тюрьмы, попрошайничества, необходимости продавать последнее — Достоевский, в отличие от многих коллег по перу, ни разу не дошёл. Он умел вовремя занять денег у знакомых, выпросить у редактора аванс под ещё не написанный текст или, как в истории с «Игроком», подписать кабальный контракт, лишь бы выиграть время. Азартный игрок в нём удивительным образом уживался с очень практичным человеком, умевшим остановиться в шаге от полного краха — хотя бы в денежных, если не в игровых, вопросах.
Финал, который всё-таки наступил
Игромания не отпускала его ещё несколько лет и после свадьбы. В 1867 году, уже вместе с Анной Григорьевной, он вновь проигрался дотла в одном из немецких казино и умолял жену найти денег, чтобы расплатиться с хозяином гостиницы. Обещания «больше никогда» повторялись из письма в письмо — и раз за разом нарушались.
Переломный момент случился в апреле 1871 года. После очередного, особенно болезненного проигрыша с Достоевским будто что-то произошло: он написал жене письмо, в котором говорил, что наваждение наконец покинуло его. С того дня он ни разу не подошёл к игорному столу — ни в Германии, ни где-либо ещё. Десять лет одержимости закончились так же внезапно, как начались.
Анне Григорьевне удалось сделать то, что не получалось ни у одной другой женщины в его жизни: не спасти его от рулетки эффектным жестом, а просто оставаться рядом достаточно долго, взяв на себя все денежные и издательские дела, пока муж не справился сам. Благодаря ей же семья Достоевских постепенно выбралась из многолетней долговой ямы.
Земной путь Фёдора Михайловича завершился в 1881 году. К тому моменту он успел стать одним из самых почитаемых писателей страны — и человеком, который последние десять лет ни разу не притронулся к рулетке. Города, где он когда-то просаживал гонорары, до сих пор помнят его: в Висбадене есть комната его имени, а роман, написанный в отчаянной спешке ради того, чтобы расплатиться с долгами, давно стал классикой на десятках языков.
Как вам кажется: если бы не рулетка, не долги и не мучительная любовь к Сусловой — писал бы Достоевский так же глубоко о человеческих слабостях, или именно собственный опыт падения дал ему это понимание?
Другие интересные статьи: