Зимним вечером 1868 года в тульской гостиной отворилась дверь — и вошла незнакомая дама в чёрном кружевном платье. Лёгкая походка, прямая спина, тёмные завитки на затылке. Лев Толстой замолчал и долго не сводил с неё глаз.
— Кто это? — спросил он у свояченицы.
— Госпожа Гартунг. Дочь поэта Пушкина.
— Да-а… — протянул Толстой. — Теперь я понимаю.
Пройдёт несколько лет — и эти завитки окажутся на затылке Анны Карениной.
Старшую дочь Пушкина часто называют «той самой Анной Карениной». Это и правда, и неправда одновременно. Сейчас разберём, что Толстой взял у неё на самом деле — и почему её собственная жизнь оказалась драматичнее любого романа.
«Маленькая литография»
Маша родилась в Петербурге 19 (31) мая 1832 года — первый ребёнок Александра Пушкина и Натальи Гончаровой.
Отец был от неё без ума. Княгине Вяземской он писал с шутливым кокетством: «Жена моя имела неловкость разрешиться маленькой литографией с моей особы. Я в отчаянии, несмотря на всё моё самодовольство». Девочка и впрямь вышла его копией — он звал её «беззубая Пускина» и радовался каждому новому зубу. Каждая её хворь, каждый зубик обсуждались в семье всерьёз.
Раннее детство Маша провела в Полотняном Заводе, гончаровском имении. Деревенское приволье, лошади, седло с малых лет. Отсюда — та самая прямая, гордая осанка, которую она пронесёт через всю жизнь, до глубокой старости.
Отца она запомнит навсегда. Ей было всего четыре года, когда роковая дуэль января 1837 года навсегда разлучила их. Из всех детей поэта только Мария по-настоящему помнила его живым.
Фрейлина с прямой спиной
После возвращения семьи в Петербург за образование Маши взялись всерьёз: языки, музыка, рисование, рукоделие, даже шахматы. Во всём она делала большие успехи.
В декабре 1852 года, окончив институт, двадцатилетнюю Марию пожаловали во фрейлины. Она состояла при императрице Марии Александровне, жене Александра II, — балы, приёмы, придворный блеск.
Замуж она вышла поздно по тогдашним меркам — в 28 лет. В 1860 году её мужем стал Леонид Николаевич Гартунг, боевой генерал, управляющий императорскими конными заводами в Туле и Москве. Человек, по общим отзывам, глубоко порядочный. Детей у них не было — зато был дом, где постоянно звучала музыка и устраивались «чайные балы». Один из таких вечеров и свёл её с Толстым.
Дама в чёрном кружевном платье
Они встретились в начале 1868 года в Туле, в доме генерала Тулубьева. Толстой тогда ещё только обдумывал будущий роман. Сцену сохранила в воспоминаниях свояченица писателя — Татьяна Кузминская.
«Её лёгкая походка легко несла её довольно полную, но прямую и изящную фигуру… Лев Николаевич пристально разглядывал её. — Кто это? — Madame Гартунг, дочь поэта Пушкина. — Да-а… теперь я понимаю. Ты посмотри, какие у неё арабские завитки на затылке. Удивительно породистые».
Толстой в тот вечер долго беседовал с Марией Александровной — так заметно, что Татьяна потом пошутила: жена писателя, Софья, непременно приревновала бы. Самой Софьи на вечере не было: она осталась дома с детьми.
А позже, по словам Кузминской, Толстой и сам признавал: дочь Пушкина «послужила ему типом Анны Карениной — не характером, не жизнью, а наружностью».
Так была ли она Анной Карениной?
Вот тут и прячется главная путаница.
Многие уверены: раз Мария — прообраз Анны, значит, и судьба у неё была «каренинская». Роман, измена, поезд, трагический финал. Ничего этого не было. Толстой взял у неё не историю и не характер. Он взял внешность — точнее, несколько штрихов.
Вернитесь к портрету в начале статьи. Жемчужное ожерелье, доставшееся Марии от матери. Гирлянда анютиных глазок в тёмных волосах. А теперь — Анна на балу у Толстого: «На голове у неё, в чёрных волосах, своих без примеси, была маленькая гирлянда анютиных глазок… эти своевольные короткие колечки курчавых волос, всегда выбивающиеся на затылке. На точёной крепкой шее была нитка жемчугу».
Те же завитки. Та же гирлянда. Та же нитка жемчуга. Писатель перенёс в роман её облик — и только.
И ещё одна важная оговорка. Сын Толстого, Сергей Львович, честно уточнял: воображая Анну, отец мог вспоминать и других женщин. Так что называть Марию «единственным» прообразом не стоит. Прообразом внешности — да. Героиней романа — нет. Её настоящая драма была совсем иной.
Беда в зале суда
Настоящая драма пришла в 1877 году — и она оказалась страшнее любого романа.
Леонида Гартунга, генерала с боевыми наградами, обвинили в краже ценных бумаг купца Занфтлебена, делами которого он по доверию занимался. Обвинение было ложным — это докажут позже. Но суд шёл против него, и присяжные склонялись к обвинительному вердикту.
Позора Леонид Николаевич не вынес. Прямо в здании суда он оставил короткую записку: «Клянусь всемогущим богом, что ничего не похитил и своих врагов прощаю». Из того зала генерал уже не вышел.
Историю эту в обществе обсуждали с возмущением. Рассказывали, что прокурор, добившийся приговора, в тот же вечер преспокойно поехал в театр — а хозяин дома, где он снимал квартиру, потребовал немедленно съехать, не желая иметь с ним ничего общего.
Доброе имя генералу вернули — полностью, хоть и слишком поздно. Но Марии Александровне от этого было не легче. В письме родным она признавалась, что с самого начала ни секунды не сомневалась в невиновности мужа. Верность его памяти она пронесёт через всю оставшуюся жизнь — больше сорока лет, одна.
Свидания с отцом
Детей у неё не было, мужа — тоже. Мария Александровна перебралась к родным, помогала брату Александру с его детьми. Но главным делом её жизни стала память об отце.
В 1880 году в Москве открывали первый памятник Пушкину — работы Опекушина, на Тверском бульваре. Мария была там, вместе с младшими братьями и сестрой поэта.
А потом приходила к этому памятнику снова и снова. Годами. Садилась на одну и ту же скамейку и сидела подолгу — в дождь и в снег. Свидания с отцом, которого она едва успела запомнить, но который для всей России уже стал легендой.
С 1900 года она опекала московскую библиотеку-читальню имени Пушкина — ту самую, что работает и сегодня. На её содержание Мария Александровна жертвовала собственные сбережения. Хотя денег у неё самой к тому времени почти не было.
Последние годы
Род Пушкиных когда-то был большим. Но к старости Мария Александровна осталась почти одна — родных рядом почти не оставалось. Революцию она встретила в Москве, в маленькой меблированной комнатке, которую приходилось то и дело менять на ещё более скромную.
Жила она впроголодь. Бывшая фрейлина императорского двора, дочь первого поэта России — в нетопленой комнате, в нужде.
О ней не забыли. В 1918 году нарком просвещения Анатолий Луначарский ходатайствовал о персональной пенсии «дочери А. С. Пушкина» — «учитывая заслуги поэта перед русской литературой». Пришла комиссия, осмотрела жильё. В протоколе отметили: в свои 86 лет Мария Александровна «в здравом уме и трезвой памяти», а в её русской речи слышен лёгкий французский акцент.
В конце января 1919 года пенсию назначили. Получить её Мария Александровна так и не успела.
Ей было 86. Она застала два века, империю и её крушение — и до самых последних дней ходила на свидания к отцу на Тверской бульвар, всегда на одну и ту же скамейку.
Её называют «той самой Анной Карениной». Но Толстой подарил своей героине лишь её завитки да нитку жемчуга. Всё остальное Мария Александровна прожила сама — без чужого сюжета. Сорок лет верности человеку, которого оболгали. Десятилетия у памятника отцу. И в роскоши, и в нужде — одинаково прямая спина.
А как вам кажется: что труднее — быть дочерью гения или всю жизнь хранить его имя, ничего не прося взамен? Напишите в комментариях.
Другие интересные статьи: