После пятидесяти девяти «время для себя» обычно сводится к мониторингу давления на стареньком тонометре покупке краски по акции в «Пятерочке», оттенок «Каштан», чтобы закрасить седину у корней, и выращиванию рассады перцев в пластиковых стаканчиках из-под сметаны.
Я свыклась с этим ритмом. Ровно до того вторника.
Я как раз чистила плиту, когда резкий, надсадный звонок в дверь заставил меня вздрогнуть.
Губка выскользнула из рук прямо в мыльную пену.
Я вытерла пальцы о застиранный фартук, шаркнула тапочками по линолеуму и прильнула к глазку. На лестничной клетке стоял человек из прошлого, которого я не видела пятнадцать лет.
Он переминался с ноги на ногу, сжимая в левой руке нелепый, завернутый в шуршащую прозрачную бумагу веник из белых хризантем. А правым плечом придерживал потертый брезентовый чехол со старой гитарой.
Если бы я знала, чем обернется этот визит, я бы, наверное, просто задвинула щеколду до упора и ушла на кухню дотирать плиту. Но я повернула ключ. Меньше всего накануне своего шестидесятилетия я была готова к тому, что придется делить полку в прихожей и заново учиться варить суп на двоих.
Игоря я потеряла больше трех лет назад.
Сердце прихватило прямо в автопарке, где он работал главным механиком. Скорая, больница, мокрый ноябрьский снег – все эти страшные дни слились в один серый ком.
Наша тридцатилетняя совместная жизнь казалась мне теперь тяжелым дубовым шкафом, который невозможно сдвинуть с места. Игорь был человеком-привычкой. Он всегда покупал только «Докторскую» колбасу определенной фабрики, клал ровно две ложки сахара в граненый стакан в подстаканнике и оставлял мокрые полотенца на краю ванны.
Когда его пальто исчезло с вешалки, квартира словно оглохла.
Я превратилась непойми кого. Утром – половинка таблетки от давления и овсянка на воде. Днем – полив разросшихся фиалок, с которых я методично счищала пыль влажной ваткой.
Вечером – бормотание телевизора, новости по Первому каналу или какое-нибудь ток-шоу, где люди кричали друг на друга, создавая иллюзию жизни в моей гостиной.
Сын Денис звонил из Петербурга по воскресеньям, ровно в одиннадцать утра:
– Мам, как ты? Нормально? Давление в норме? Ну давай, у меня тут сдача проекта.
Гудки. Я механически вытирала крошки с клеенки, уверенная, что так и доживу свой век – между поликлиникой, и редкими поездками к нему, в памятное место.
А потом на пороге возник Костя.
Константин, с которым Игорь в юности делил комнату в общаге политеха. Они когда-то вместе ездили на картошку, чинили первый «Москвич» Игоря и пили портвейн на лестницах. Потом Костю занесло куда-то в Тюмень, он тянул трубы, зарабатывал северные, женился, разводился со скандалами и дележкой имущества.
Звонил Игорю только на дни рождения, и то – если не забывал. И вот, выйдя на пенсию, он вернулся в наш город. О том, что Игоря больше нет, Костя не знал.
Наткнулся на мою страничку в «Одноклассниках», увидел фото с черной лентой в углу.
– Рай… Рай, ты извини, я… как снег на голову.
Костя задел грифом гитары дверной косяк. Глухой звук ударил по ушам. Он стоял в прихожей в слишком легкой для ноября куртке, неловко переминаясь в нечищеных ботинках. В густых волосах белела седина, на щеке пульсировала жилка.
– Я только вчера эту фотографию увидел. Как же так? Игорек…
Я смотрела на его ботинки, с которых на мой чистый линолеум капала грязная вода, и молчала. В горле пересохло. Мы сидели на кухне до двух часов ночи. Костя достал из внутреннего кармана пузатую бутылку армянского коньяка, я нарезала сыр, который лежал в холодильнике уже неделю, и достала рюмки из чешского сервиза.
Оказалось, что мы не можем наговориться.
Он вспоминал, как Игорь уронил ключ в шахту лифта перед госэкзаменом, как я сама шила себе платье из ситца на выпускной. Он не гладил меня по руке, не вздыхал театрально, как мои бывшие коллеги, твердившие: «Крепись, Раечка».
Он просто сидел, курил в открытую форточку, стряхивая пепел в баночку из-под шпрот, и называл меня «Райкой».
Костя стал заходить каждую неделю. Сначала предлогом был подтекающий бачок унитаза. Он принес разводной ключ, долго возился в тесном санузле, ругался вполголоса на современные прокладки. Потом он вызвался донести мешок сахара с оптовой базы.
К весне его присутствие вросло в мой быт. Мы начали ходить на дневные сеансы в старый кинотеатр «Космос», там билеты для пенсионеров были по двести рублей.
Гуляли по набережной, где ветер метал в лицо сухие листья.
Я сама не заметила, как во время очередного похода за продуктами положила в корзину не привычную пачку дешевого чая, а банку дорогого, с бергамотом, который Костя пил у меня на кухне.
А потом зашла в торговый центр.
Долго стояла у витрины, мяла в руках плотную ткань палантина густого винного цвета, смотрела на ценник, кусала губы и все-таки купила. Пошла в парикмахерскую к своему мастеру Лене.
Лена, щелкая ножницами и жуя жвачку, удивленно вытянула шею:
– Раиса Андреевна, вы че сегодня, не под машинку сзади? Укладку делаем? Ого. Вы там это… не влюбились часом?
Я закашлялась.
Домой я вернулась с тяжелой головой. Положила палантин на тумбочку, прошла в зал. Со стены из дешевой пластиковой рамки на меня смотрел Игорь. На фото он был в своей любимой выцветшей штормовке, щурился от солнца.
Я опустилась на диван, пружины скрипнули. В груди начало давить, тупо, монотонно. Я схватила тонометр. На дисплее высветилось: сто пятьдесят на сто. Руки дрожали, пока я выдавливала из блистера таблетку от давления. Я сидела тут, на диване, купленном на наши с Игорем отпускные, смотрела на его фотографию, а в голове крутилось, как Костя вчера поддержал меня за локоть на скользком тротуаре.
В среду Костя позвонил. В трубке шуршало, он явно шел по улице.
– Рай, слушай… Я тут домкрат в гараже нашел. И вообще. У меня ж дача под Синявино. Купил в прошлом году, сруб обновил. Там сейчас яблони цветут. Поехали в субботу? Воздухом подышим. Я шашлык замариную.
Я сжала телефон. Взгляд снова уперся в портрет Игоря.
– Кость, я не могу. У меня… в спину вступило. Радикулит. Мазью мажу, лежу. Да и в поликлинику мне надо талончик ловить с утра. Не поеду я никуда.
На том конце повисла долгая, тяжелая пауза. Было слышно, как проехала машина.
– Понял. Радикулит, значит. Ладно, Рая. Выздоравливай.
Он повесил трубку. Я бросила телефон на стол. Он проехался по клеенке и ударился о солонку. Всю неделю я жевала пресную кашу, смотрела в окно на серую стену соседней панельки и слушала, как гудит холодильник.
Спать не могла, крутилась с боку на бок, комкала простыню, пила валерьянку каплями, отмеряя в рюмку с водой.
В квартире пахло аптекой и непроветренной старостью.
***
К субботе я окончательно измотала себя. Чтобы не сидеть на месте, решила разобрать вещи. Поставила шаткую алюминиевую стремянку в коридоре и полезла на самую верхнюю антресоль шкафа-купе. Туда мы с Игорем складывали то, что «жалко выбросить».
Под потолком было душно, пахло слежавшейся пылью и старым картоном. Я чихала, сбрасывая вниз рулоны обоев, оставшиеся от ремонта в две тысячи восьмом, пакет со старыми советскими розетками, сломанный тостер.
За ними в самом углу обнаружился тяжелый фанерный чемоданчик с металлическими уголками. Ящик с инструментами Игоря.
Я с трудом стянула его со шкафа, чуть не потеряв равновесие, и села прямо на пол в коридоре, подстелив под колени старую газету. Замок поддался с хрустом. Внутри не было инструментов. Там лежали папки-скоросшиватели, квитанции за квартплату пятилетней давности, гарантийные талоны на давно сгоревшую бытовую технику.
На самом дне лежала тонкая папка на молнии. Кожзаменитель потрескался.
Я расстегнула ее. Внутри оказались старые сберкнижки Игоря, пара фотографий сына из армии. И сложенный вчетверо тетрадный лист в клетку.
Почерк Игоря, размашистый, с сильным наклоном влево. Я развернула лист. На сгибах бумага чуть надорвалась. Дата стояла августовская. За три месяца до того дня в автопарке.
Игорь тогда перенес тяжелую пневмонию, долго кашлял, пил антибиотики, которые посадили ему желудок, и часто сидел на балконе, глядя в одну точку.
Это было письмо. Но не мне.
Я провела пальцем по неровным буквам. Стиральная машинка в ванной отжимала белье с воем, пол мелко вибрировал, но я этого почти не замечала.
«Котька, здарово. Пишу тебе на всякий случай. Бумагу марать глупо, но телефонные разговоры к делу не пришьешь. Врачи мне тут наговорили всякого, мотор барахлит. Райке я не говорю, она у меня паникерша, сразу начнет скорую вызывать и сердечными каплями меня поить.
Костя, дело такое. Если я вдруг ласты склею раньше времени… ты мою не бросай. Я ж знаю, что ты по ней в институте сох. Ты тогда на танцах всегда в углу стоял, зыркал. Но я подсуетился быстрее. И не жалею. Жена она отличная, борщи варит – во! Рубашки гладит.
Но она ж мнительная.
Сядет в квартире, закроется и будет мне памятники ставить при жизни. Зачахнет над своими фиалками. Ты, если что, найди ее. Приди. Вытащи ее куда-нибудь, хоть на рыбалку, хоть в кино. Не дай ей в старуху превратиться раньше времени.
Я тебе честно говорю, с того света ревновать не буду. Мне главное, чтобы у нее в доме мужик нормальный был, кран мог починить, да и просто чтобы она не выла по ночам в подушку. Ты мужик надежный. Сделай одолжение, Котька. Твой Гоша.
P.S. В гараже зимняя резина почти новая, если что – забери, на твою подойдет».
Я сидела на полу, прислонившись спиной к дверце шкафа. Стиральная машинка пискнула и затихла. Слезы текли по щекам, капали на тетрадный лист, размывая синие чернила на слове «мнительная». У меня заложило нос. Я вытерла лицо тыльной стороной ладони, размазав пыль по подбородку.
Игорь. Мой прагматичный, не умеющий говорить красивые слова муж, который заботился о зимней резине и моем одиночестве одновременно. Он все знал.
Я поднялась с пола, опираясь на табуретку. Колени хрустнули. Пошла в ванную, умылась холодной водой из-под крана, наскоро вытерлась жестким махровым полотенцем. Достала телефон.
Номер Кости я не забивала в контакты, просто помнила наизусть. Нажала вызов. Гудки шли долго.
– Да? – голос у него был хриплый, фоном играло какое-то радио.
– Кость. Ты там шашлык… Не передумал мариновать? – я шмыгнула носом.
В трубке помолчали. Радио на фоне стало тише, видимо, он убавил звук.
– Радикулит прошел? – осторожно спросил он.
– Прошел. Чудодейственная мазь помогла. Я приеду? Диктуй, куда ехать.
Я накинула свой новый винный палантин поверх старой демисезонной куртки, вызвала такси. Водитель всю дорогу слушал шансон, в салоне пахло елочкой-ароматизатором, меня слегка мутило от волнения и запаха бензина.
Костя ждал меня у калитки своего участка. На нем были вытянутые на коленях спортивные штаны и старая флисовая кофта. Он увидел такси, бросил лопату, которой ковырял землю у забора, и открыл мне дверь.
Я выбралась из машины, путаясь в палантине.
Он не задавал вопросов, не смотрел с жалостью. Просто забрал у меня пакет с пирожками, которые я купила по дороге в кулинарии, и неловко, одной рукой, обнял за плечи.
От него пахло дымом костра, землей и тем ментоловым леденцом.
Мы просидели на недостроенной веранде до позднего вечера. Дом был еще холодный, пахло сырым деревом и краской. Костя накинул мне на плечи колючий армейский бушлат, притащил старый масляный обогреватель, который гудел, как самолет. Он нарезал на газетке огурцы, открыл банку шпрот, разлил по пластиковым стаканчикам коньяк.
Я смотрела, как он возится с шампурами, переворачивая мясо над тлеющими углями, как щурится от едкого дыма.
Звенели комары. Где-то у соседей надрывалась газонокосилка.
Я сделала глоток обжигающего коньяка. В груди растеклось тепло. Я посмотрела на темное, затянутое тучами небо над кривой крышей сарая. Никакого пафоса, никаких возвышенных мыслей. Просто запах дыма, колючий бушлат и человек рядом, который знает, как правильно мариновать мясо.
Я подтянула воротник плотнее к подбородку, взяла кусок черного хлеба со шпротиной и откусила.
Жизнь продолжалась, пахла луком и была вполне ничего на вкус.