– Твоя квартира большая, а нам тесно, – Алена ковырнула вилкой край запеканки, так и не отправив кусок в рот.
Я молча смотрела, как на старой клеенке с выцветшими подсолнухами расплывается темное пятно от пролитого чая. Взяла тряпку из микрофибры, протерла стол и произнесла одно слово…
Но до этого слова нам пришлось прожить долгий вечер под аккомпанемент работающего фоном телевизора, скрипа стульев и звяканья вилок о фаянсовые тарелки.
В пятьдесят четыре года тишина обретает плотность. Она состоит из гудения десятилетнего холодильника, тиканья пластиковых часов над кухонной дверью и отдаленного, глухого шума машин с проспекта. Моя «трешка» в старом кирпичном доме досталась мне ценой двух многолетних кредитов, стертой эмали на зубах от постоянного стресса на двух работах и привычки покупать одежду только на распродажах.
Паркет в коридоре местами рассохся, обои в спальне выцвели.
Алена позвонила, когда я стояла в аптеке. В трубке гудел ветер, сигналили машины.
– Мы в пятницу приедем! – прокричала она. – Соскучились.
Алена редко приезжала просто так. Обычно за внезапными визитами следовали просьбы забрать близнецов на неделю. Или разговоры о том, что Игорю, ее мужу, снова задерживают выплаты в его мутном ООО, занимающемся то ли логистикой, то ли перепродажей стройматериалов.
В пятницу вечером входная дверь лязгнула, и коридор мгновенно заполнился запахом мокрого синтепона и дешевого табака. Десятилетние близнецы, Пашка и Темка, даже не разулись, стряхнули с ботинок мокрый снег на коврик и ринулись в гостиную.
– Пацаны, обувь! – крикнул Игорь, стягивая куртку.
Алена оглядела просторную прихожую, посмотрела на высокий потолок, где вокруг старой советской люстры темнела трещина. Потом перевела взгляд на пустую вешалку, где висело только мое драповое пальто.
– Мам, у тебя тут на велосипеде кататься можно, – она стянула сапоги и бросила их у стены. – А у нас в двушке в коридоре вдвоем не разойтись.
– Ставьте чайник, я сейчас полотенца свежие дам, – отозвалась я, убирая их мокрую обувь на пластиковый поддон.
Мы сидели на кухне, Игорь ел быстро, громко жуя и вытирая рот бумажной салфеткой. Использованные салфетки он скатывал в серые влажные шарики и складывал возле тарелки. В соседней комнате Пашка истошно орал на брата, потому что тот переключил канал на телевизоре.
– Им негде уроки делать, – Алена отодвинула тарелку с курицей, взгляд у нее был сфокусирован на сахарнице. – Темка вчера свой конструктор рассыпал, Игорь ночью наступил, орал так, что соседи по батарее стучали.
Игорь налил себе еще стакан покупного яблочного сока, жидкость булькнула, плеснув на стекло.
– Жить друг у друга на головах – это не дело, Любовь Андреевна, – заметил он. – Снять бы побольше, но за нормальную трешку сейчас такие деньги ломят. А ипотеку нам одобрят разве что под грабительский процент.
– Твоя квартира большая, а нам тесно, – произнесла Алена, глядя в окно, где в желтом свете фонаря кружился мокрый снег. – Три комнаты на одну тебя. Убирать, наверное, замучаешься пыль эту.
– Швабра с отжимом выручает, – ответила я и собрала пустые тарелки, поставила их в раковину.
Шум воды ударил по нержавейке, заглушая на секунду крики из гостиной. Игорь посмотрел на жену и быстро провел ладонью по редким волосам.
Потом он встал.
– Пойду разниму этих архаровцев, пока они плазму не разбили.
Оставшись со мной наедине, Алена подалась вперед. Она положила локти на стол, случайно задев чашку.
– Мам. Мы с Игорем нашли выход, – она прямо посмотрела мне в глаза. – Есть программа. Молодая семья, нуждающаяся в расширении. Там субсидия и ставка копеечная. Но нам не хватает баллов по прописке. У нас метраж в двушке Игоря проходит по верхней границе. Если бы мы...
Она запнулась, проглотила слюну. В наступившей тишине было слышно, как гудит старый мотор холодильника.
– Если бы мы все вчетвером прописались у тебя. Как семья. Метраж разделится на пятерых, мы автоматически попадаем в программу как нуждающиеся. Нам одобрят все за неделю.
Я стояла у раковины, держа в руках намыленную губку.
– Прописаться? Всем вчетвером? С мальчиками? – переспросила я, и в груди вдруг что-то тяжело ухнуло вниз.
– Это чисто на бумаге! – отмахнулась Алена. – Жить мы здесь не будем. Ну, может, месяц-два, если нашу придется быстро продать ради первого взноса. Это просто штамп, мам. Никакой обузы. Ты же поможешь?
Я вдруг вспомнила Лиду с работы. У той была какая-то похожая история, прописала сына с невесткой то ли из-за поликлиники, то ли из-за садика. А потом сын развелся, и невестка осталась в квартире.
Подробностей я не помнила, но помнила ее лицо, серое, постаревшее за полгода лет на десять.
Несовершеннолетних выписать в никуда нельзя. Опека не даст. Если у Игоря его фирма лопнет, если банк откажет, если их квартиру заберут за долги, они придут сюда. Обоснуются в моих комнатах. Я не смогу эту квартиру ни разменять, ни продать.
На ней повиснет обременение из двух детей и зятя, которого я, случись что, по суду буду выселять до конца своих дней.
В гостиной что-то грохнуло, следом раздался бас Игоря, Алена даже не обернулась. Она смотрела на меня, чуть приоткрыв рот, на ее скулах горели два красных пятна. Она ждала моего кивка. Ждала, что я пойду доставать папку с документами на квартиру из верхнего ящика комода.
Я подошла к плите, включила конфорку, поставила чайник. Затем села напротив дочери. Посмотрела на ее руки, Алена комкала бумажную салфетку.
– Нет, – проговорила я.
И замолчала.
Счетчик воды в трубе под раковиной перестал щелкать. Алена моргнула. Один раз, потом второй.
– Что «нет»? – она нахмурилась, словно не расслышала. – Мам, ты не поняла. Нам не нужны твои метры, нам нужна бумага для банка. Мы будем платить сами.
Я смотрела на рассыпанные по столу крошки от пирога.
– Нет.
Алена откинулась на спинку стула. Дерево противно скрипнуло.
– То есть... ты отказываешь? – она закатила глаза и цокнула языком. – Ну ты даешь… Мы в долгах, мальчишки спят чуть ли не на полу, а тебе жалко штампа?! Ты тут сидишь в трех комнатах одна! Зачем тебе столько?!
На шум прибежал Игорь. Он остановился в дверях, переводя взгляд с моего спокойного лица на багровеющую Алену.
– Лека, ты чего кричишь?
– А того! Мать отказывает! Ей плевать на внуков, она за свои квадратные метры трясется!
Алена вскочила, смахнув на пол ложку. Ложка звякнула о плитку.
– Эгоистка! Мы к ней за помощью, а она... Пошли отсюда!
Она рванулась в коридор, я не двинулась с места. Слышала, как Игорь растерянно бормочет:
– Любовь Андреевна, ну зачем же так…
Алена с остервенением дернула заевшую молнию на сапоге и вышла в подъезд.
Алена обиделась и замолчала. Я ходила на работу, покупала продукты, мыла полы, хотя они и так были чистыми. Разговаривала сама с собой, переставляя горшки с цветами на подоконнике. Обида жгла, но страх остаться на улице пугал сильнее.
Прошло почти три месяца. За окном уже лежал тяжелый февральский снег, набухший, готовый к первым оттепелям. В дверь позвонили коротко, два раза. Так звонила только она.
Я посмотрела в глазок. Алена. Без шапки, волосы прилипли ко лбу, воротник куртки поднят. В руках она держала крафтовый пакет из пекарни.
Я повернула замок.
Она прошла на кухню молча. Стянула куртку, бросила ее на табурет. Достала из пакета два эклера, положила их на тарелку. Выглядела она усталой, но не так, как в тот вечер, по-другому.
Под глазами виднелись серые тени, зато плечи были опущены, расслаблены, будто с них что-то сняли.
– Чайник горячий, – молвила я, доставая вторую чашку.
Алена взяла эклер, откусила кусок.
– Программа эта субсидиарная, – глухо проговорила она. – Мы собрали документы, подали заявку без твоей прописки. Нам отказали. Ну и ладно. Игорь говорит, может, и к лучшему. Там условия, когда вчитались, оказались мутные, залог какой-то, обременение на все имущество участников. Мы бы еще и двушку свою под удар поставили.
Она сглотнула, уставившись в чашку с чаем.
– Игорь на завод устроился. Начальником смены на складе. График адский, сутки через двое, зато белая зарплата и без этих его бизнес-идей, – она усмехнулась, но как-то криво, без радости. – Двушку мы выставили на продажу. Нашли вариант в области. Там трешка, вторичка, без всяких мутных программ. Обычная ипотека. На первый взнос хватит, если Игоря машину продадим.
Она замолчала. За окном завыл ветер, бросил в стекло горсть мелкой снежной крупы. Алена подняла голову, глаза у нее были красные, влажные.
– Ты это... прости меня, мам. За то, что я тогда наговорила. Я же с перепугу, от усталости этой... Игорь тоже просил передать, что стыдно ему. Он сам бы приехал, да на смене сегодня.
Она шмыгнула носом. Я молча встала, подошла и положила руку ей на макушку, зарылась пальцами в холодные, влажные от снега волосы. Она ткнулась лицом мне в живот, обхватив руками за талию, и глухо, по-детски заплакала, пачкая разводами от туши мой старый домашний халат.
А чайник на плите начал тихо, мерно закипать.
Я, конечно же, простила дочь и зятя. НО стоило ли прощать?