Зимний вечер медленно и неумолимо опускался на город, зажигая в витринах магазинов и ресторанов тёплые, манящие огни. Антонина, официантка в модном ресторане, уже несколько часов подряд замечала одну и ту же девочку, которая кружила вокруг здания и время от времени заглядывала в огромные панорамные окна. Тоня прекрасно понимала, что именно привлекает девчушку: огромная ёлка, установленная в центре зала, сияла яркими огнями, но самым интересным элементом декора был небольшой красный паровозик, который курсировал по тщательно уложенным рельсам прямо сквозь пушистые еловые ветви. Сама Тоня, как и многие её коллеги, поначалу не могла налюбоваться на эту забавную игрушку, придуманную хозяином заведения. Вот и девочка с улицы заметила паровоз и теперь то и дело подходила к окну, чтобы вновь увидеть это чудо.
Тоня её прекрасно понимала. Девочка сразу бросалась в глаза: было видно, что она из так называемой неблагополучной семьи. Декабрь выдался морозным, а на ней была лишь какая-то китайская курточка, да ещё и явно с чужого плеча — велика. На ногах — мальчишеские кроссовки, шарфа нет, из-за широкого ворота торчит худенькая шея. Но самое главное — это глаза. Глаза у девочки были такие печальные, даже голодные какие-то. Сама Тоня приехала в город из деревни, отучилась в колледже на кондитера, но по профессии устроиться не смогла, и пока трудилась в ресторане. У них в деревне было много неблагополучных семей с такими вот пострелятами и беспризорниками, но там все друг друга знали: детей подкармливали, отдавали старые, но тёплые вещи, приглядывали за ними всем селом. А эта малышка, которой на вид было максимум девять-десять лет, уже несколько часов бродила тут совсем одна. Она казалась никому не нужной, голодной и замёрзшей. У Тони сердце сжималось от жалости. У неё ведь дома осталась младшая сестра примерно такого же возраста. Страшно было подумать, чтобы Ариадна бегала в мороз вот так, да ещё и голодная. Семья души не чаяла в младшенькой, её любили и баловали. А тут — такой же ребёнок, только заброшенный и продрогший до костей. Вон у неё уже нос чуть ли не синий.
Тоня в очередной раз вошла в зал, украшенный к Новому году, чтобы принести гостям заказ, и снова увидела за стеклом малышку. «Надо же, и чего она домой-то не идёт? Холодно ведь на улице. Стоит у окна, смотрит на ёлку, на бегущий сквозь пушистые ветки паровоз... Может, о чём-то мечтает?» — подумала Тоня. Она обслужила столик и уже собралась уходить, как вдруг заметила, что глаза малышки были полны какого-то отчаяния и безысходности — совсем не детские эмоции. Тоня не выдержала. Решительным шагом она двинулась к выходу из ресторана, но не к парадному, а к другому, служебному. Накинула на плечи чьё-то пальто, не став тратить время на поиски своего, вышла на улицу и направилась к девочке. Та смотрела на неё с удивлением и надеждой.
— Привет, — улыбнулась ей Тоня. — Замёрзла, наверное?
Девочка медленно кивнула.
— Ну, пойдём внутрь, погреемся немного. У тебя уже нос синий.
При этих словах официантки девочка потёрлась носом, и Тоня поняла, что та действительно давно ничего не ела. Она знала, что управляющему это не понравится — девочка-бродяжка на их кухне. Игорь был достаточно строгим начальником, но сейчас он уехал в центральный офис на какое-то годовое итоговое совещание. Скорее всего, к его возвращению девочка уже покинет ресторан — согревшаяся и сытая.
«Это, конечно, такая малость, — думала Тоня, ведя малышку за собой. — Малышку ждут впереди холодные и голодные дни, но хотя бы сегодня она побудет немного счастливее, чем обычно».
И вот они на кухне. Официанты из смены с пониманием отнеслись к желанию Тони позаботиться о девочке. Повар Марина и вовсе взяла малышку под своё крыло: тут же поставила перед ней тарелку с дымящимся супом. Девочка набросилась на еду, как голодный волчонок. Только шеф-повар Борис поглядывал на малышку с лёгким пренебрежением.
— Ну, зачем вы её сюда притащили? — проворчал он. — Нарушение всех гигиенических норм. Вот разведёте здесь клопов или блох.
Тоня знала, что Борис добрый. Дальше этого ворчания он не пойдёт, не выгонит. Игорю он ничего о гостье не расскажет. Борис просто образ такой создаёт, а сам вон даже специально для малышки яичницу в виде сердца пожарил и овощами украсил.
— Тебя как зовут-то, милая? — спросила тётя Марина, присаживаясь рядом с девочкой, которая уже немного насытилась и потому ела теперь медленнее и обстоятельнее, смакуя каждый кусочек.
— Агаша, — ответила девочка.
— Агаша? — удивилась Тоня. — Это сокращённо, а полностью?
— Аглая.
Марина и Тоня переглянулись. Необычное имя для беспризорницы.
— Красивое имя, — наконец произнесла Тоня.
— Да, все так говорят, — довольно улыбнулась маленькая Аглая. — Аглая — красивое имя, — повторила она, и в голосе её послышалась едва заметная горечь. Она часто думала, что это, пожалуй, единственное, что мать смогла дать очередной своей дочери.
Зинаида, мама малышки, и сама не знала, откуда вдруг это имя всплыло в её голове. Может, в сериале каком-то услышала или в книге давным-давно прочитала. Любила Зинаида в своё время бульварные романы, всё мечтала, что будет у неё такая же жизнь, как у героинь, — красивая, с заботливым мужчиной рядом. Но не складывалось как-то с мужчинами. Жизнь здорово помотала Зинаиду. В шестнадцать лет она сбежала из дома в принципе без особых раздумий и сожалений. Дома-то как такового и не было. Зинаида росла в деревне, в старой покосившейся избушке под присмотром престарелой бабушки, и та, кажется, была ей неродной. Вроде как внук этой старушки привёз к ней свою невесту, уже беременную Зинаидой, а от него ли был ребёнок — об этом и сама мать Зинаиды вряд ли знала. Но в итоге, после того как молодые по пьянке угорели в бане, отравившись угарным газом, опеку над новорождённой оформила именно старенькая прабабушка. Как говорили в селе, ради детских пособий. Может, так оно и было. Прабабушка не особенно занималась воспитанием девочки, никогда между ними не было и намёка на близкие отношения. Потому, когда совсем ещё юную девушку позвал за собой дальнобойщик Евгений, она согласилась без всяких раздумий. Ничего её в родном селе не держало, ей казалось, что вот-вот начнётся совсем другая, лучшая жизнь. Тем более Евгений был так в неё влюблён.
С Евгением Зинаида прожила четыре года в маленькой квартирке. У них родились двое детей-погодок: дочь Глафира и сын Павел. Потом у Евгения появилась новая пассия, и Зинаида лишилась того, что уже считала своим незыблемым: квартиры и доходов мужа. Без жилья и денег, с двумя малышами на руках, она очень тяжело переживала расставание. Однако вскоре Женя умер, а его родственники выселили Зинаиду с потомством из квартиры. И снова она осталась одна, только теперь уже с пятью детьми, которых надо было кормить, одевать, обихаживать. Жизнь превратилась в бесконечный марафон. Зинаида перебивалась то у подруг, то у очередных мужчин, пыталась найти работу. Уборщицы требовались везде, но постоянные беременности, маленькие дети и пристрастие к выпивке мешали ей задержаться на одном месте. Только приняв на грудь, она чувствовала себя более-менее человеком: проблемы отступали на второй план, жизнь вдруг начинала играть какими-то совсем другими красками. А в трезвом уме находиться уже не могла — слишком уж страшной и тяжёлой казалась действительность.
Вот в такой семье и появилась Аглая. Мать её на тот момент уже обзавелась собственным жильём. В период трезвости она обратилась в органы опеки, в администрацию, даже к журналистам. Поведала о своей сложной судьбе: мол, перебивается одна с кучей детей, ни кола ни двора, ни работы нормальной. Зинаиду пожалели, поддержали и даже выделили ей трёхкомнатную квартиру, правда, с плохим ремонтом и не в слишком благополучном районе города. Но и этому женщина была безмерно рада — ещё бы, свой угол наконец! Поначалу Зинаида даже взялась за ум: устроилась на работу дворником в ТСЖ, планировала сделать ремонт, окна заменить на пластиковые, обои переклеить. Всё это оказалось слишком тяжёлой ношей для хрупких плеч. Она привыкла справляться с жизненными трудностями иначе — с помощью стакана. И вскоре снова скатилась в привычную жизнь, вынырнув из неё лишь на короткий период. Детей уже стало десять, они ютились в трёшке, ходили в обносках, доставшихся от соседей или выданных в центре соцобслуживания.
Аглая просто не знала другой жизни. Она видела, конечно, что она есть, смотрела на одноклассников и детей во дворе, но сама никогда не жила по-другому. Привыкла, что старшие в их семье приглядывают за малышами, знала, что поесть хорошо удаётся редко, и потому, если выпадала такая возможность, старалась насытиться впрок. Она понимала, что должна на людях сохранять видимость благополучия, притворяться, будто она такая же, как все остальные дети. Иначе их заберут в детский дом, а там — совсем труба. Мать часто пугала сыновей и дочерей детским домом, говорила, что там воспитанников бьют и унижают. А тут, дома, детям — воля вольная, и это нужно ценить.
Аглая ценила. Она очень боялась попасть в детский дом. Девочка любила мать, любила братьев и сестёр. Да, жили они бедно, впроголодь, но никто никого никогда не бил, не унижал. Мать гостям своим этого делать не позволяла. Пока трезвая была, задевать её детей не давала. Гости в доме случались часто, приходили обычно под вечер, запирались на кухне на всю ночь и пили, то смеясь, то ругаясь. Аглае не нравились такие посиделки. Мать потом целый день спала, иногда храпела, а порой лежала тихо-тихо, так что Аглая даже подходила к ней проверить, дышит ли. Было страшно. Мать была доброй по отношению к многочисленным детям, часто обнимала малышей, постоянно говорила сыновьям и дочкам, что всё для них сделает. Но особенно не напрягалась, это были просто слова. И всё равно Аглая была очень привязана к матери, считала её самой доброй, самой красивой, надеялась, что когда-нибудь мама найдёт хорошую работу и перестанет пить. Каждый Новый год девочка загадывала такое желание под бой курантов. Кстати, телевизора у них не имелось, и куранты били на экране телефона кого-нибудь из детей, но от этого новогодний праздник менее приятным не становился. Это был волшебный день. Мать всегда готовила что-то особенное: то курицу в духовке запекала, то гуляш делала. Это была, пожалуй, единственная традиция в их семье — новогодний стол. Надо ли говорить, что все дети просто обожали Новый год и ждали его с нетерпением. Особенное настроение чувствовалось задолго до праздника. Лично у Аглаи с момента первого снега, как только в воздухе начинали кружиться снежинки, сердце сладко замирало: «Скоро Новый год!». Подарков мать своему потомству не делала — откуда столько денег взять? Но вкусный домашний ужин, совместные посиделки за столом без посторонних, разговоры по душам и бой курантов — всё это было для Аглаи настоящим волшебством. В школе девочка училась не очень хорошо. Ну не лезли ей в голову эти знания. Она немного завидовала одноклассникам, у которых легко всё получалось. Аглая старалась, честно, только вот старайся не старайся, что-то оставалось для неё просто непостижимым. Учительница с теплотой относилась к девочке, объясняла ей сложные темы, даже иногда делала небольшие подарки, в основном канцтовары. Она видела, что у матери Аглаи явно не хватает денег на всех детей, вот и помогала по чуть-чуть.
В тот день в классе был праздник, и дети получили сладкие наборы. Аглая тоже. Она уже начинала понимать, что мать её вряд ли сдаёт деньги на эти сладости. Скорее всего, или учительница, или другие родители оплачивают её подарок, потому что все знают о положении дел в семье. Девочка ощущала что-то вроде стыда или неловкости, но всё же радость от того, что у неё есть конфеты и что ими можно поделиться с младшими братишками и сестрёнками, была куда сильнее. Аглая шла из школы в хорошем настроении. Учиться осталось всего ничего, впереди каникулы. Школа ей очень нравилась: чистое, тёплое, светлое здание, столовая с вкусными блюдами, добрая учительница. Но вот вставать по утрам было тяжеловато, особенно если у матери ночью была гулянка. Девочка радовалась тому, что теперь уж точно отоспится. Она решила немного прогуляться по нарядно украшенному центру города. Идти домой не хотелось. Зимой там всегда было холодно из-за старых окон, а мать всё обещала поставить пластиковые, но денег на это никогда не находилось. Аглая уже понимала: такие вещи стоят дорого. Есть дома нечего, там бардак везде после вчерашнего, мать спит, отдыхает от ночных бдений на кухне с приятелями. Хорошо бы, чтобы эти самые приятели уже по домам расползлись, а то и у них спят где-нибудь вповалку.
А тут в центре красота: огоньки везде горят, витрины такие нарядные, загляденье просто. Особенно Аглаю привлекало окно ресторана. Ёлка там внутри была очень красивая, а прямо по её ветвям курсировал маленький красный паровозик. Это зрелище завораживало. Аглая гуляла по центру, любовалась убранством города, грелась в магазинчиках и снова и снова возвращалась к окну ресторана, чтобы посмотреть на поезд. Её к этому окну магнитом тянуло. И вот когда Аглая решила уже взглянуть на паровозик в последний раз, чтобы потом идти домой, потому что холодно очень, в этот самый момент из ресторана вышла девушка. Удивительно красивая: высокая, стройная, голубоглазая, с доброй улыбкой. Она подошла к Аглае и пригласила её внутрь. Вот это да! Конечно, девочка согласилась. Всё это было похоже на какое-то предновогоднее чудо. А в чудеса Аглая уже не верила, но, похоже, зря.
ПРОДОЛЖЕНИЕ :