Вечером, когда Степан вернулся домой с запахом свежей выпечки (он купил себе ещё один пирожок в ларьке, по пути зачем-то проехав мимо Московской), его встретили тишиной. Аполлинария сидела на диване, сложив руки на груди, как сфинкс перед загадкой. В руках у неё была не выписка из банка, и даже не программа «Денежный поток-Про». В руках у неё был утюг. Просто так, для устрашения.
— Степан, — сказала она ледяным голосом, который даже летом мог заморозить лужу. — Сядь.
Степан сел. Он чувствовал, что пахнет жареным, но он не мог понять, где именно в это жареное находится.
— Степан, — продолжила Аполлинария. — Я всё знаю.
— Что знаешь, Лина? — заикаясь, спросил Степан.
— Про малюток, погодков, про дом с колоннами и про Маринку.
Степан Степанович побледнел. Сначала побелела его лысина, затем лицо, потом шея, и уже через секунду он походил на меловую статую, которая забыла, как дышать.
— Лина, — выдохнул он. — Ты что, следила за мной?
— Не я. Клавдия Ивановна доложила, — ответила Аполлинария, поднимая утюг как знамя. — Говори, это правда?
Степан посмотрел на жену, затем на утюг, на свадебное фото. И, вздохнув, как человек, которого приговорили к расстрелу, но почему-то дали выбор: расстрел или утюг, сказал:
— Правда.
Аполлинария встала, утюг в её руках задрожал.
— Ты... ты... — начала она, но слова застревали в горле. — Ты тридцать лет был моим мужем, ел мой суп, носил купленные мною рубашки, сидел в моей машине. И ты... ты завёл себе другую семью? С малютками? Пока я работала, как проклятая, в этой международной компании?
— Лина, — воскликнул Степан, и голос его превратился в жалкий, просящий шёпот. — Это всё случайность, я не хотел. Я просто однажды зашёл к ней... ну, она попросила помочь с мебелью, занести там, собрать табуретку. А там... ну, жизнь, она такая, Лина... Ты никогда не понимала меня! Ты вечно с этими своими программами, с доходами, с расходами. А я хотел нежности, хотел, чтобы меня хвалили. А она... она меня хвалит!
— Она тебя хвалит? — переспросила Аполлинария с такой интонацией, что любой, кто её слышал, сразу понимал, похвалы в этом доме только что кончились навсегда. — За что она тебя хвалит? За умение открывать банку пенного? За то, что ты умеешь проигрывать в домино?
— Лина, не надо, — взмолился Степан. — Я не хочу разводиться, мы же столько лет вместе!
— Ах, ты не хочешь разводиться, — Аполлинария засмеялась, но смех этот был страшнее плача. — Ты не хочешь разводиться, потому что тогда тебе негде будет жить, нечего будет есть и не у кого будет просить деньги на бензин и вис_ки. Ты не хочешь разводиться, Степан, потому что я твой личный банк. А она, видите ли, хвалит. Ну, так пусть она тебя и кормит, платит тебе за твою вторую семью.
Степан упал на колени, но Аполлинария Петровна была непреклонна. Она положила утюг на место, взяла телефон и набрала номер сына.
— Ипполит, — сказала она. — Ты знаешь, что у твоего отца есть другая семья? Двое детей? Малютки-погодки? Да, мы тоже в шоке. Но ты не переживай, папу мы отправим куда подальше, снимем с довольствия. Да-да.
Степан зарыдал. Он плакал, как плачут мужчины, которые только что осознали, что у них кончился бесплатный обед.
Скандал, разразившийся в доме Сковородниковых, по своей силе и разрушительности мог бы сравниться с извержением Везувия, если бы Везувий был женского рода и имел доступ к семейному бюджету. Милочка, услышав от матери новость о «малютках-погодках», бросила все свои парикмахерские инструменты и примчалась домой на такси, потратив на это последние пятьсот рублей, которые она как раз отложила на новый ионизатор.
Ворвавшись в гостиную, она застала картину, достойную кисти Иеронима Босха: отец стоял на коленях в луже собственного чая, мать держала в одной руке утюг, а в другой ноутбук с открытой программой «Денежный поток-Про», а на экране, как издевательство, мерцала зелёная диаграмма доходов.
— Папа! — закричала Милочка, забыв, что она теперь дипломированный специалист по волосам, а не просто дочь. — Ты что, совсем последний ум пропил и проел? Ты понимаешь, что ты наделал? Ты, кроме того, что изменял маме, ты ещё и деньги её на этих малюток тратил? А мне банк ипотеку не одобрил, потому что у меня официальный доход маленький, и вы в помощи отказали. А ты, оказывается, другую семью содержишь!
Степан Степанович, который ещё недавно чувствовал себя главным героем собственного любовного романа, теперь ощущал себя героем уголовной хроники. Он попытался встать, но колени его предательски дрожали.
— Мила, доченька, — залепетал он, простирая руки к дочери. — Ты не понимаешь, это всё... это всё случайность. Я люблю вашу маму!
— Ах, любишь? — вмешалась Аполлинария, откладывая утюг в сторону, потому что он уже начал остывать, а холодное оружие — это несерьёзно. — А детей с ней зачем завёл? На память?
— Это были несчастные случаи, — выпалил Степан, и тут же понял, что сказал глупость, потому что двое детей — это два несчастных случая подряд, что уже похоже на систему.
Милочка, которая была практичной девушкой, в отличие от своего брата Ипполита, витающего в облаках интерьерных и иных творческих фантазий, сразу перевела разговор в деловое русло.
— Так, мама, — сказала она, садясь за стол и хватая блокнот. — Нам нужно срочно решить вопрос с имуществом. Ты же понимаешь, что пока вы в браке, всё, что на тебя записано, — это совместно нажитое имущество. Даже если ты купила это на свои деньги. А эти его... малютки... теоретически могут претендовать на наследство. Ты что, хочешь, чтобы твой дом достался какой-то Маринке с её погодками?
Аполлинария Петровна, до этого момента размышлявшая исключительно о моральной стороне измены, вдруг увидела перед собой совершенно другую картину. Она увидела цифры. Чужие дети, которые получат то, что она заработала за много лет каторжным трудом в международной компании. Мысль была настолько чудовищной, что она заставила её забыть о своей душевной боли.
— Ты права, Мила, — сказала она, и в голосе её зазвенела сталь. — Никаких малюток. Никаких долей. Мы перепишем всё сейчас.
— Но Лина, — взвыл Степан. — Это же наше общее! Мы вместе строили этот дом!
— Ты строил? — переспросила Аполлинария, и брови её взлетели так высоко, что чуть не вылетели в форточку. — Ты, когда я покупала стройматериалы, сидел в гараже и слушал радио «Шансон». Ты, когда я выбирала проект дома, говорил: «Делай как хочешь, ты у нас умная». И теперь ты хочешь, чтобы мои труды, мои деньги, МОЙ дом в долях достался какой-то там с двумя несчастными случаями?
Милочка была безжалостна. Она схватила отца за рукав его дорогого, но подаренного матерью пиджака.
— Папа, ты должен подписать все документы. Если ты хоть капельку любишь нас, а не своих тайных детенышей, ты сделаешь это. Мы оформим дом на меня, а квартиру в городе на Ипполита. Мама будет жить в доме пожизненно, но владеть им буду я. Это единственный способ уберечь её деньги от твоих... э-э-э... несовершеннолетних погодков.
Степан Степанович заплакал. Плакал он много и часто в последнее время, и слёзы его уже не производили на женщин никакого впечатления. Женщины закалились.
— Подписывай, — сказала Аполлинария, протягивая ему ручку. — Или я за себя не отвечаю. Мы еще успеваем подписать договор дарения без вмешательства нотариуса. Пишут, что закон вскоре поменяют (*от автора – уже только через нотариуса)
Степан подписал. Он подписывал всё, что ему давали — дарственные, согласия, отказы. Он подписывал так, будто ставил автографы на собственной эпитафии. Дом перешёл к Милочке. Квартира досталась Ипполиту, который даже не поинтересовался, почему вдруг стал собственником, просто поинтересовался, кто будет платить коммуналку и облегченно вздохнул, узнав, что мама.
Всё было оформлено быстро, как сосиски в тесте на утренней распродаже.
Милочка в этот момент взяла квартиру в ипотеку. Аполлинария оформила ипотеку и небольшую квартирку на себя, а Милочка оплачивала, доходы росли, ей это было не так и сложно. Параллельно она получила дом родителей, но жила отдельно, в своей ипотечной квартире.
И вот, когда последняя печать была поставлена, документы на собственность детьми были получены, а последняя подпись дрожащей рукой Степана проставлена, семья Сковородниковых, истощенная скандалами и нотариальными заверениями, решила съездить в свой, теперь уже Милочкин, загородный дом, чтобы проветриться, успокоиться, подышать воздухом, не пахнущим изменой и дарственными.
Ехали они на машине Степана. Аполлинария восседала на пассажирском сиденье, сжав в руках сумочку. Милочка расположилась на заднем сиденье, разговаривая по телефону с клиенткой, которая хотела сделать «каре с элементами градуировки».
— Прекрати ты со своей градуировкой, — рявкнул Степан, который был на пределе. — Мы едем спасать остатки семьи, а ты тут про стрижки!
— Папа, не повышай голос, — спокойно ответила Милочка, не отрываясь от телефона. — Ты не имеешь права командовать. Ты теперь даже не владелец дома.
— То есть, я теперь никто в этой семье? — взревел Степан, вдавливая педаль газа в пол. — Ничего не решаю? Мне даже слова сказать нельзя?
— Степан, — холодно сказала Аполлинария, — успокойся. Ты ведёшь машину. Дети там, малютки твои, ждут...