— А масло я сегодня правда поменял!
Дверь за Степаном закрылась. Аполлинария Петровна осталась одна.
Она вздохнула. Посмотрела на семейный бюджет. Потом посмотрела на телефон, где висело уведомление от дочери: «Мама, пришли 20 тысяч на новый стабилизатор, а то тут все вылетает, электрику менять надо».
Аполлинария взяла себя в руки, нервы подкормила тортиком, чтобы они стали как стальной трос, и начала набирать сообщение сыну: «Ипполит, я понимаю, что интерьеры — это искусство, но искусство требует топлива. Следующую помощь получишь, когда пришлёшь договор с заказчиком. Целую».
Закончив с этим, она подошла к окну и посмотрела вниз. Степан стоял около своего «Мерседеса», с которым обнимался, словно с живым существом. Он что-то говорил машине, наверное, жаловался на несправедливость жизни.
Аполлинария покачала головой. Семья, в которой все счастливы, но никто не приносит денег, кроме одного человека, — это даже не семья, это театр одного актёра. И она, актёр, вдруг устала играть на бис.
Она открыла программу «Денежный поток-Про» и поставила новую цель. Цель была суровой, как сибирский мороз, и конкретной, как бухгалтерский баланс: накопить на квартиры сыну и дочери.
Но все же муж ее беспокоил.
Аполлинария Петровна, надо отдать ей должное, была женщиной не просто въедливой, а стратегической. Если уж она бралась за расследование, то подходила к нему с методичностью главного бухгалтера Госбанка. Первым делом она навела порядок в собственных ощущениях. Чувства были разрознены, как бумажки в старой сумке, и требовали систематизации.
Она начала за Степаном следить, но не так, как следят в дешёвых детективах — из-за угла с фотоаппаратом, а по-женски, по-домашнему, с видом заботливой и слегка рассеянной супруги.
— Степан, — сказала она за завтраком, намазывая масло на тост с видом великой инквизиторши, — а куда ты вчера ездил на машине? Я видела, одометр намотал аж сорок километров. Ты же говорил, что поехал в гараж за отверткой.
Степан Степанович поперхнулся чаем. Чай полился на скатерть, но он даже не заметил, потому что был занят мучительным поиском ответа.
— Ну, э-э-э, я же говорил, — промямлил он, зачем-то поправляя воротник рубашки, хотя воротник был в полном порядке. — Отвёртка была не та. Я поехал искать другую в специализированный магазин.
— Ты ездил в специализированный магазин за отверткой на сорок километров? — переспросила Аполлинария, и брови её поползли вверх, как два парашюта. — И что, нашёл?
— Нашёл, — обречённо сказал Степан. — Но она была дорогая. Я решил, что мы не можем себе этого позволить.
— То есть ты потратил бензин на сорок километров, чтобы ничего не купить? — Аполлинария изящно, по-дамски, но очень красноречиво поджала губы. — Логика железобетонная.
Степан заёрзал на стуле. Ему казалось, что стул стал тверже гранита, а комната меньше, чем телефонная будка.
Аполлинария не отступала. Она заглядывала в его бардачок в машине, пересчитывала и искать чеки в его куртке (их не было — Степан, наученный горьким опытом, стал уничтожать улики с профессионализмом коммерческого директора), и даже замерила уровень масла в двигателе, чтобы убедиться, что он действительно его менял. Масло было свежим. Это оказалось единственной правдой в его жизни за последнюю неделю, и Степан был этим фактом несказанно горд.
Но одних наблюдений было мало. Душа Аполлинарии Петровны требовала союзника, и она выбрала дочь.
Людмила, она же Милочка, как звали её клиентки, была девушкой современной, практичной и умела обращаться с людьми почти так же хорошо, как с ножницами. Она могла превратить копну волос в произведение искусства, а могла превратить разговор с матерью в сеанс психотерапии.
— Мила, — сказала Аполлинария, когда они встретились в уютной кофейне. — У нас проблема. Папа... папа куда-то девает деньги.
Милочка, наматывающая на палец прядь своих идеальных волос, удивлённо моргнула.
— Как девает? Он же вроде работает.
— Врал, что не платят, что уволился, а сам как работал, так и работает. Я насчитала убытков на хорошую стиральную машину.
— Мама, — сказала Милочка, быстро соображая. — Ты хочешь сказать, что папа дарм_оед?
— Я хочу сказать, что папа, возможно, тайно копит деньги на что-то — торжественно объявила Аполлинария, понизив голос до шёпота. — Может, на рыбалку. Он же всегда мечтал купить себе катер или лодку. Он говорил, что хочет удить щуку на Волге.
Милочка расхохоталась звонко, красиво, как смеются молодые женщины, чувствующие свою правоту.
— Мама, папа даже удочек не имеет, — воскликнула она, вытирая слезу. —Удочки нет, катера нет! У него в гараже, кроме того дурацкого спиннинга, который ты ему купила, ничего рыбацкого нет. И потом, он же даже запах рыбы не переносит.
Аполлинария задумалась. Логика дочери была железной. Степан действительно ненавидел ловить рыбу.
— Тогда куда? — спросила Аполлинария, и в голосе её прозвучала растерянность, которую она позволяла себе только перед детьми. — Он же не потребляет запрещенные вещества. Не играет. Он просто сидит в гараже, слушает радио, смотрит телевизор и иногда чинит табуретку. На что можно потратить столько денег?
Милочка, которая была дочерью своей матери, тоже включила стратегическое мышление.
— Слушай, мама, — сказала она, понижая голос до конспирологического шёпота. — А ты не думала... может, у него кто-то есть?
Аполлинария вздрогнула. Мысль о том, что Степан, этот лысеющий, слегка расплывшийся мужчина с животом «резервный фонд», может иметь интрижку, показалась ей одновременно абсурдной и чудовищно обидной.
— Глупости, — отрезала она. — Он на меня молится. Я его кормлю, одеваю, обеспечиваю ему тыл. Какая ещё интрижка? Он даже на женщину в метро не смотрит. Он смотрит только на витрины с колбасой.
— Ну, мало ли, — пожала плечами Милочка. — Всякое бывает. Мужики в кризисе среднего возраста любят менять машины на молодых девушек. А у папы машина старая, так что, может, он меняет только деньги на молодую девушку.
Эта мысль застряла в голове у Аполлинарии как рыбья кость. И тогда Аполлинария Петровна пошла на крайние меры. Она решила подключить тяжёлую артиллерию в лице главной сплетницы города - Клавдии Ивановны Булкиной, женщины, которая знала всё обо всех, даже о тех, кого не существовало.
Клавдия Ивановна была особой примечательной. Её профессия - «домохозяйка с широким кругозором», позволяла ей целыми днями сидеть у окна, попивать чай с вареньем и наблюдать за жизнью соседей через бинокль, который она называла «оптический прибор для наблюдения за птицами». Птиц она, правда, не видела никогда, зато видела, кто к кому пришёл, в котором часу и с каким выражением лица.
Аполлинария позвонила Клавдии Ивановне и завела разговор издалека. Сначала обсудили погоду, потом цены на картошку, потом неудачное платье жены мэра. И только когда Клавдия Ивановна уже начала терять терпение, Аполлинария небрежно, между прочим, спросила:
— Слушай, Клавдия, а ты Степана моего не видела в последнее время? Он что-то всё по делам мотается. Говорит, в командировках.
— Ой, Линочка, — закатила глаза Клавдия Ивановна, и голос её зазвучал таким маслом, что можно было жарить блины. — Не видела, конечно, но слышала.
— Что слышала? — насторожилась Аполлинария.
— Ну, я, конечно, не сплетница, ты меня знаешь, я человек объективный, как аппарат для измерения давления. Но люди говорят... — Клавдия Ивановна сделала многозначительную паузу, которую мог бы позавидовать самый искушённый оратор. — Говорят, что твой Степан не просто так из дома мотается. Говорят, он к Маринке, заезжает. Ну, которая на Московской живёт, в доме с колоннами. У неё там двое малюток подрастают, погодки. Говорят, Степан Степанович их папаша.
У Аполлинарии потемнело в глазах. Телефонная трубка стала скользкой, как жирная сковорода. Она переспросила:
— Что? Какие малютки? Откуда малютки? Ему пятьдесят три года, какие там малютки?
— Ах, Лина, — вздохнула Клавдия Ивановна с откровенным удовольствием, — любовь не спрашивает возраста. И кто бы мог подумать, что наш Степан тот ещё орел. Я сама удивилась. Но соседи говорят: каждую неделю заезжает с коробками, с подарками. Детям - игрушки, ей цветы.
Аполлинария Петровна медленно, как во сне, положила трубку. Она посидела неподвижно, глядя на стену, где висела их свадебная фотография. Степан на ней был молод, худ и смеялся, держа её за талию. Она была счастлива.
«Двое малюток», — пронеслось у неё в голове. «Погодки. Дом с колоннами».