Вера (48) двенадцать лет работала социальным работником в центре на окраине города. Обходила своих подопечных, стариков и лежачих, знала, у кого какие таблетки и кто в каком настроении открывает дверь. После работы ехала к себе за город: небольшой дом, огород, десяток кур. Смеялась, что её финансовая подушка кудахчет. Но в трудные месяцы яйца и картошка действительно выручали, и Вера этим тихо гордилась.
Три года назад в центр пришёл новый заведующий, Игорь Валентинович (52). Подтянутый, вежливый, с правильными словами про команду.
На первой же планёрке он сказал при всех: «Вера Николаевна у нас золотой фонд. На таких людях всё держится». Вера смутилась и была довольна. Прежний начальник за десять лет ни разу никого не похвалил.
А через два дня он вызвал её в кабинет и сорок минут разбирал её отчёты. Спокойно, негромко, с прищуром: «Вы же понимаете, что так работать нельзя. Я вас публично поддерживаю, но между нами: я от вас ожидал большего».
Вера вышла из кабинета с горящими щеками. Решила: требовательный. Это даже хорошо.
Схема закрутилась. На совещаниях Игорь Валентинович ставил её в пример, поручал ей самые тяжёлые участки: «Кто, если не Вера Николаевна». Вера брала. Отказаться после таких слов было немыслимо. К её пятнадцати подопечным добавились ещё шесть, потом ещё четыре, когда уволилась молодая сотрудница.
А наедине он говорил другое. «Вы стали хуже работать». «Жалоб на вас пока нет, но я чувствую, что будут». «Я вас прикрываю перед управлением, вы хоть понимаете это?»
Вера стала плохо спать. Проверяла отчёты по три раза. Вечером, закрывая курятник, ловила себя на том, что мысленно оправдывается перед ним. Перед человеком, который днём назвал её золотым фондом.
Подруге Тамаре она однажды сказала: «Понимаешь, он же меня ценит. Просто требует». Тамара посмотрела на неё долго и спросила: «А почему ценит он при свидетелях, а требует без свидетелей?»
Вера отмахнулась. Но вопрос застрял.
Последняя капля случилась в октябре. Вера полдня оформляла для одной своей бабушки, Клавдии Семёновны, компенсацию на лекарства: собрала справки, отстояла две очереди, довела дело до конца. Бабушка расплакалась и сунула ей банку облепихового варенья. Варенье Вера не взяла, а банку эту запомнила.
На совещании Игорь Валентинович рассказал про эту компенсацию как про достижение центра: «Вот как надо работать, учитесь у Веры Николаевны». Все закивали.
Через час, в кабинете, он положил перед ней ту же папку и сказал: «Вы понимаете, что потратили на одну старуху целый рабочий день? Я начинаю сомневаться, что вы понимаете приоритеты».
Вера смотрела на папку. Пальцы стали холодными. Внутри было очень тихо, и в этой тишине одна короткая мысль: это одна и та же папка. Одна и та же.
Она ничего не ответила. Кивнула и вышла.
А вечером, у себя на кухне, сделала простую вещь: взяла тетрадь и выписала по памяти всё за последние полгода. Слева то, что он говорил при людях. Справа то, что говорил наедине. Столбики не сходились ни разу. Ни одного совпадения за полгода.
Дальше Вера действовала спокойно. Со следующей недели она перестала заходить в кабинет одна. На каждое устное замечание отвечала письмом: «Игорь Валентинович, по итогам нашего разговора прошу уточнить претензии к отчёту в письменном виде, чтобы я могла их устранить». Копию ставила методисту, как положено по регламенту.
А ещё она перестала молчать в коллективе. Без скандала, без обвинений. Просто когда молодая коллега Оксана вышла из кабинета заведующего с красными глазами, Вера налила ей чаю и спросила: «Дай угадаю. При всех ты умница, а сейчас узнала, что работать не умеешь?» Оксана уставилась на неё: «Откуда вы знаете?»
Оказалось, знали все. Каждая думала, что она одна такая.
Игорь Валентинович на письма сначала не отвечал. Потом ответил раздражённо. Потом, месяца через полтора, произошло незаметное: замечания наедине прекратились. Совсем. Хвалить при всех он тоже стал реже и суше, но Веру это устраивало полностью.
Новых подопечных сверх нормы он ей больше не предлагал. Один раз, столкнувшись в коридоре, сказал почти по-человечески: «С отчётами у вас порядок». И пошёл дальше.
Вера не торжествовала. Просто в первый раз за три года спала всю ночь.
Моё мнение
Есть такой приём, называется перемежающееся подкрепление: то пряник, то щелчок по носу, вперемешку и без логики. На нём собаки Павлова работают, игровые автоматы и, как выясняется, некоторые заведующие. Человек в такой системе не понимает, хороший он или плохой, и начинает бесконечно стараться. Удобно? Не то слово.
Заметьте механику: похвала всегда при свидетелях, потому что похвала — это его репутация щедрого руководителя. Критика всегда без свидетелей, потому что критика — это инструмент, а инструменты при посторонних не показывают.
Поговорить с ним по душам? О чём? Он прекрасно знал, что делает. Разговор по душам дал бы ему только новую информацию, за какие ниточки дёргать.
Вера сделала единственно верное: лишила схему главного условия, отсутствия свидетелей. Письмо с копией — это свидетель. Чай с Оксаной — это свидетель. Схема, которая работает только в темноте, на свету просто выключается. Что и произошло: заведующий не раскаялся, он перенастроился. Ну и достаточно. Перевоспитывать его Вере никто зарплату не платил.
Вопрос к вам
А вы бы остались работать на её условиях, с письмами и дистанцией, или ушли бы из такого места всё равно?
Если внутри щёлкнуло «у меня было так же», нажмите лайк, пока не остыло.
Я, Маша, таких заведующих повидала больше, чем хотелось бы. Подписывайтесь, будем разбирать их дальше, по одному.