Тамара Николаевна бережно поставила перед падчерицей дымящуюся чашку и тяжело, сокрушенно покачала головой.
— Нет, Леночка, ни одного звоночка. Я ведь сама ему утром написала, не выдержала: «Витя, объясни хотя бы по-человечески, что вообще происходит?». А в ответ — глухая тишина, молчит как партизан. Красиво поступает, правда? — она вдруг осеклась, испугавшись собственной резкости, и замахала руками. — Ой, Леночка, милая, ты только, ради бога, ничего такого не подумай, я вовсе не собираюсь тебе на родного отца жаловаться или грязью его поливать. Это уж, как ни крути, только между нами, мужем и женой, дело… Ну просто обидно ведь, взрослый же, седой уже человек! Если уж ты твердо решил окончательно уйти, ну так имей ты хоть каплю смелости в глаза мне прямо посмотреть, прийти и объяснить все по-людски, с глазу на глаз. Я бы ведь все поняла, удерживать насильно не стала бы...
— Может быть, у него на работе что-то серьезное случилось? Ну, неприятности какие-то, о которых он говорить не хочет? — попыталась нащупать логическое объяснение Лена.
— Ой, да господи, какие там у него могут быть такие неприятности? — Тамара Николаевна устало взмахнула рукой, в которой держала чайную ложку. — Там годами все одно и то же, до автоматизма доведено. Сломанные бытовые холодильники, морозильники, кондиционеры барахлящие...
Виктор действительно всю жизнь трудился ведущим мастером в крупной сервисной фирме. С техникой он всегда, сколько Лена себя помнила, дружил. Этого таланта у него было не отнять. Со всевозможными сложными аппаратами, затейливыми микросхемами и капризными климатическими установками он ладил куда быстрее и охотнее, чем с живыми людьми. Эту фразу как-то в сердцах обронила Тамара Николаевна еще пару лет назад, и Лена тогда была с нею полностью, безоговорочно согласна.
Женщины на какое-то время замолчали, каждая думая о своем под мерный стук настенных часов. Тамара Николаевна прерывисто, с трудом вздохнула, поправила седую прядку на лбу и тихо, с затаенной обидой произнесла:
— Мне ведь, Леночка, что больше всего сейчас горько и неприятно? Я ведь его когда-то каким приняла, помнишь? Абсолютно одинокий был мужик, растерянный, неприкаянный, вообще без собственного угла и жилья. С той родительской квартирой в городе черт знает что у него тогда вышло: продал зачем-то спешно, а деньги все как сквозь пальцы вода ушли куда-то, ни гроша не осталось. Я уж из вежливости никогда расспросами его не донимала, в душу не лезла. Я ему все дала: и этот дом большой, и уют, и настоящую семью, заботу, искреннее уважение от всех вокруг... Я ведь всю свою жизнь в Светлом прожила. Это ж вы с отцом городские, пришлые, а я-то здесь местная. Мои соседи, знакомые ради меня его здесь радушно приняли, уважать как человека стали, считаться с ним, а он… вот так со мной...
Лена сидела, опустив глаза, и лишь молча, сочувственно кивала в такт ее словам. Ей было до глубины души совестно перед этой женщиной, невыносимо неудобно за поступок отца, хотя, объективно говоря, ее личной вины в произошедшей семейной драме не было ни капли.
— Как думаете, Тамара Николаевна… может, он еще одумается и вернется? — тихо спросила она.
Мачеха как-то горько, неестественно усмехнулась, качнув головой:
— Вернется? А я, выходит, после всего этого позора должна буду ласково улыбнуться и сделать вид, будто ничего не произошло? Начать все с чистого листа, да? А ведь я, Леночка, тоже живой человек, у меня тоже гордость есть, сердце не каменное...
По ее увядшей, покрытой мелкими морщинками щеке покатилась крупная слеза. При виде этого тихого женского горя у Лены буквально разрывалось от жалости и сострадания сердце. Не выдержав, она накрыла ладонь Тамары Николаевны своей рукой и твердо, решительно пообещала, что непременно разыщет отца в городе и серьезно поговорит с ним в самое ближайшее время.
***
Женщины еще немного посидели в тишине кухни, а затем Тамара Николаевна, со вздохом отодвинув остывшую чашку, сказала, что ей нужно дойти до магазина — купить кое-чего по мелочи к обеду, да и заодно немного развеяться на свежем воздухе, сбросить с плеч тяжесть бессонной ночи. Лене, по-хорошему, давно пора было выезжать на работу, но она, испытывая искреннюю жалость к брошенной женщине, решила сперва сходить с Тамарой Николаевной за компанию, помочь ей донести пакеты, а уж потом мчаться в свой городской офис.
Они неспешно шли по залитым утренним солнцем улицам, и Лена в который раз воочию убеждалась, с каким неподдельным уважением и сочувствием люди в Светлом относятся к жене ее отца. Конечно, весь поселок уже был в курсе случившейся накануне семейной драмы. Вчера вечером, когда Тамара Николаевна в панике искала Виктора, она обзвонила в слезах некоторых соседей, а те уж, по старой провинциальной привычке, молниеносно поделились новостью с остальными. Слухи в таких небольших, тесно сплетенных поселениях разносятся со скоростью лесного пожара. Соседи и просто знакомые то и дело здоровались, специально останавливались посреди тротуара, чтобы с тревогой заглянуть в глаза, спросить, как она держится, нет ли весточки от беглеца, горячо просили не падать духом и наперебой предлагали любую посильную помощь. Тамара Николаевна каждому отвечала с печальным достоинством, подчеркнуто спокойно, лишь скорбно, одними уголками губ улыбалась, тяжело вздыхала и искренне благодарила за участие.
В просторном, гудящем холодильниками супермаркете за кассой сидела Света — хрупкая девушка лет двадцати, которая жила буквально через дом от отца и Тамары Николаевны. У Светы были тщательно, даже слишком ярко для утренней смены подведенные глаза, рассыпанные по плечам волнистые светлые волосы и кокетливая родинка над верхней губой. Тамара Николаевна как-то за чаем, понизив голос, рассказывала о ней как о трудной девочке, которая чудом не пошла по кривой дорожке. Сейчас Света привычными, заученными движениями пробивала штрих-коды на товарах, слушая монотонный писк сканера, и старательно прятала бегающий взгляд, избегая смотреть на покупательниц.
— Спасибо, Светочка, — елейным, ласковым голосом протянула Тамара Николаевна, складывая покупки в пакет. — Как ты поживаешь, деточка?
— Все хорошо, — глухо буркнула кассирша, едва заметно вжав голову в плечи.
— Какая же ты все-таки умница, — продолжала вещать мачеха так громко, чтобы непременно слышали окружающие. — Всегда искренне радуюсь, когда тебя здесь вижу. Вот что значит вовремя человека поддержать, направить на путь истинный. Некоторые-то ведь катятся вниз по наклонной, и их уже не остановишь, пропадают ни за грош. А ты вот смогла, нашла в себе силы, справилась с соблазнами!
Грузная пожилая женщина с тележкой, которая нетерпеливо стояла в очереди прямо за Тамарой Николаевной, многозначительно поджала тонкие губы и одобрительно покивала головой, с интересом разглядывая кассиршу. Света мгновенно пошла красными пятнами, густо залившись краской от ключиц до корней волос. Она кое-как, через силу выдавила из себя подобие улыбки, затравленно поглядела по сторонам и дрожащим голосом назвала итоговую сумму, которую Тамаре Николаевне следовало оплатить.
— Я всегда людям говорю: нельзя, грешно отворачиваться от человека, даже если он оступился в жизни, — нисколько не успокаивалась Тамара Николаевна, демонстративно медленно отсчитывая купюры. — Особенно, подчеркиваю, если он оступился по глупости. Вот Светочка наша теперь в полном порядке, честно работает, старается изо всех сил, глаз радуется.
Лена нервно переступила с ноги на ногу, чувствуя, как у нее самой горят щеки от стыда. Ей внезапно захотелось оказаться как можно дальше отсюда — сбежать от Светиного мучительного, осязаемого смущения и неловкости, от этих таких правильных, гладких, округлых и при этом невыносимо жестоких, абсолютно неуместных слов Тамары Николаевны, выставленных напоказ. Когда они наконец забрали пакеты и вышли из прохладного магазина на залитое солнцем крыльцо, мачеха доверительно склонилась к Лене и сказала:
— Со Светой этой несколько лет назад такая история нехорошая, грязная вышла. В нашем местном магазинчике косметику с витрины стащила — тушь какую-то дорогую, помаду. Ну, охрана поймала с поличным, конечно, крику было на всю улицу. Хозяйка, женщина суровая, уже собиралась в полицию заявление писать, но я лично пошла, с ней поговорила по душам, поручилась за девчонку, даже компенсацию из своего кошелька заплатила в двойном размере, чтобы делу официального хода не давали и жизнь ей не ломали. У матери-то Светиной вечно ни копейки денег нету, пьет ведь. Больше девочка чужого не брала, не воровала, на всю жизнь усвоила урок. Потом, когда она школу окончила, я же и помогла ей сюда устроиться, в супермаркет, замолвила словечко перед управляющим. Всегда ведь надо людям помогать, второй шанс давать, не бросать в беде, да, Леночка?
Они мерно шли по улице в тени деревьев, и Тамара Николаевна, воодушевленная собственной добродетелью, хотела еще что-то веско прибавить к сказанному, но тут в ее сумочке тренькнул телефон — пришло сообщение. Лена вздрогнула, но это оказалось не от отца. Сообщение пришло от местного волонтерского приюта для бездомных животных, в благотворительной деятельности которого Тамара Николаевна принимала самое горячее и публичное участие.
— Ой, ну вот опять, сухой корм у них заканчивается, — сокрушенно покачала головой мачеха, глядя в экран. — Ты ведь знаешь, мы все время закупали его с Витей целыми мешками, привозили им на выходных. Я еще вчера в нашем поселковом чате об этой беде писала огромный пост, просила, чтобы люди помогали, скидывались кто сколько может, переводили деньги на карту. Все организационные хлопоты вечно на мне висят, конечно, но пожертвование-то небольшое ведь каждый может сделать, верно? — она осуждающе, с легким презрением прикрыла глаза. — А некоторые вот не спешат кошельки открывать. Ста рублей им для живой души жалко. А зато красивые фото спасенных котиков и собачек в интернете лайкают за милую душу, лицемеры.
Слушая ее, Лена вдруг ярко вспомнила красочные фотографии Тамары Николаевны в социальных сетях. Вот мачеха, трогательно улыбаясь, стоит с пушистым щенком на руках, а вот — позирует рядом с уставшими сотрудниками приюта, или гордо облокачивается на открытый багажник их машины, доверху забитый тяжелыми мешками с собачьим кормом. Под каждым таким снимком всегда пестрели десятки восторженных комментариев от соседей и знакомых: «Тамара, вы просто невероятная женщина!», «У вас такое огромное, золотое сердце!», «Низкий поклон и спасибо за спасение беззащитных животных!».
Отца на всех этих парадных снимках почему-то никогда не было, хотя вообще-то именно он всегда покупал, грузил и привозил этот тяжеленный корм. И вдруг, словно вспышка, Лена вспомнила и осознала: ведь это отец, надев старые рабочие штаны, помогал чистить грязные вольеры, терпеливо вычесывать колтуны, купать в корыте и подолгу выгуливать брошенных собак, пока жена делала эффектные селфи. Он по-настоящему, глубоко и трепетно любил животных, и эту его тихую любовь Лена помнила еще с самого раннего детства. Мама тогда категорически не разрешала завести в квартире даже маленького щенка или котенка из-за возможной грязи, а они с папой постоянно, объединившись, ее об этом уговаривали. Уговаривали, к сожалению, тщетно.
***
Прошел еще один день, прежде чем телефон коротко звякнул входящим сообщением. Отец написал сухо, но с явной, робкой надеждой: «Лена, здравствуй. Может, встретимся?»
Продолжение завтра здесь >
Автор: Белла Ас