Пакет порвался в самом неудобном месте, у мусорных баков за продуктовым. Ручка вытянулась, лопнула, и по асфальту раскатились яблоки. Валентина охнула, поставила вторую сумку на бордюр и присела собирать. День у неё был рассчитан, как всегда. Магазин, потом обед, потом полить герань и, если останутся силы, разобрать полку в прихожей, которую она разбирала уже третью неделю.
Она перекладывала продукты, прикидывая, дотянет ли порванный пакет до подъезда, когда услышала писк.
Тонкий, короткий, на самом краю слуха. Валентина замерла с банкой в руке. Постояла так, наклонившись, прислушалась. Во дворе гудела машина, где-то хлопнула дверь магазина, и всё. Показалось, решила она. Птица, железо, мало ли что скрипит возле баков.
Писк повторился. Теперь яснее. Из-под дальнего края контейнера.
Меньше всего на свете ей хотелось заглядывать под мусорный бак. Валентина всю жизнь обходила такие места по дуге и детей своих во дворе когда-то учила обходить. Но звук был живой. Валентина уже знала: живой. Она отставила банку, отодвинула пакет, чтобы не мешал, опёрлась рукой о холодный бок контейнера и наклонилась ниже.
Сначала она не разглядела ничего, кроме темноты и мокрого асфальта. Потом за колесом шевельнулось что-то маленькое и серое. Комок размером с её кулак. Котёнок. Крошечный, со слипшейся грязной шёрсткой, он лежал на боку и слабо пищал, с перерывами.
— Господи, — сказала Валентина вслух, никому.
Она протянула руку. Котёнок не отполз, не зашипел, даже не попытался. Только пискнул ещё раз, когда её пальцы коснулись шёрстки. Тёплый. Но еле-еле, по самому нижнему краю тёплого.
Валентина выпрямилась, огляделась. Двор за магазином был пуст, только у дальнего угла курил грузчик, и ему явно не было дела ни до баков, ни до неё. Она поискала глазами кошку — вдруг мать где-то рядом, вдруг просто перетаскивает котят и вернётся. Никого. Ни кошки, ни других котят, ни движения. Только этот, один, за колесом, на голом асфальте.
Мимо прошла женщина с коляской, скользнула взглядом по пенсионерке, застывшей у мусорного бака, и прошла дальше. Прошёл мужчина с пивом. Никто не остановился. Если она сейчас поднимет пакет и уйдёт, котёнок останется за колесом.
Земля была холодная. Октябрьская, уже без всякого тепла. Сколько он тут лежит, она не знала, но писк становился реже.
Ждать было нечего и некого.
Валентина сняла с шеи платок, сложила вдвое, присела и осторожно, двумя руками, вытащила котёнка из-за колеса. Он весил меньше, чем яблоко из её пакета. Она завернула его так, чтобы наружу торчал только нос, и выпрямилась. И только тут сообразила, что рук у неё две, а нести теперь надо три вещи: свёрток, целую сумку и порванный пакет.
Пакет проиграл. Она вытащила из него хлеб, сунула в сумку. А остальное, крупу, банку, злополучные яблоки, сдвинула к стене, к бакам. Кому надо, тот возьмёт.
До дома она шла быстрее, чем ходила обычно, прижимая свёрток к груди не как вещь, а как что-то, что может остыть. У подъезда соседка с первого этажа что-то спросила про погоду. Валентина кивнула, не расслышав, и прошла мимо. Потом ей будет неловко за этот кивок. Потом. Не сейчас.
Дома она первым делом положила свёрток на кухонный стол, ближе к батарее, и размотала платок. При кухонном свете стало видно, какой он тощий: грязная шерсть слиплась, мутные глаза едва приоткрывались. Он уже почти не пищал. Лежал и мелко дышал.
Валентина достала из холодильника молоко, подогрела в ковшике, налила в блюдце и поставила перед ним. Всем дворовым кошкам её детства наливали молоко в блюдце, и все они как-то с этим справлялись.
Этот нет.
Он не понял блюдце. Ткнулся в край носом, мазнул мордочкой по молоку, дёрнулся, чихнул. Лакать он не умел. Валентина обмакнула палец и поднесла к его рту. Котёнок зашевелил головой, засуетился, начал тыкаться в палец, искать, но с пальца много не выпьешь, а сосать из него нечего. Через несколько минут этой возни он вымазался в молоке, платок под ним промок, а сам он обмяк и затих, будто короткая попытка поесть отняла у него всё, что оставалось.
Валентина сидела над ним, придерживая ладонью, чтобы не подполз к краю стола, и чувствовала под пальцами, как быстро и мелко ходят его рёбра. В хозяйстве Валентина не терялась; с таким крошечным котёнком она не понимала, что делать. Она не знала, сколько ему времени от роду, чем его кормить, почему он не ест и сколько у неё времени, чтобы это выяснить.
Она сняла трубку домашнего телефона, не убирая второй руки от котёнка. И поняла, что набирать ей некого. В записной книжке у аппарата были поликлиника и племянница, но номера человека, который знал бы, что делать с котёнком, не было. В книжке не оказалось ни телефона ветеринара, ни приюта, ни человека, который знал бы, что делать с найденным котёнком.
Трубку она положила. Котёнка завернула в сухой угол платка, взяла на руки и вышла на лестничную площадку к соседке напротив. У той, она знала, вечно крутились какие-то коты, свои и не свои.
Соседка открыла быстро, будто стояла у двери. Посмотрела на Валентину, потом на свёрток, потом снова на Валентину — и не стала задавать ни одного из вопросов, которых та боялась.
— Покажите, — сказала она и отогнула край платка. Посмотрела недолго. — Ох. Совсем малыш. Такой малыш сам есть не будет: ему нужны тепло, заменитель молока и кормление из соски. Молоко из блюдца даже не пробуйте.
— Уже попробовала, — призналась Валентина.
— Тогда слушайте. — Соседка ушла вглубь квартиры и вернулась с телефоном в руке. — Есть приют, я туда носила как-то подобрыша. Люди толковые. Позвоните прямо сейчас, скажете найдёныш, совсем маленький, не ест. Записывайте.
Валентина не могла записать: она держала котёнка обеими руками, а писать было нечем и не на чем. Увидев занятые руки, соседка хмыкнула, сама записала номер на листке и сунула его Валентине в карман.
— И не тяните, — сказала она уже в спину.
Дома Валентина вынула листок из кармана, положила его на кухонный стол и набрала номер приюта, прижав трубку плечом. Свёрток с котёнком она держала на коленях.
Ответила женщина. Голос в трубке был деловитый. Женщина сразу спросила: где нашли? когда? дышит ровно? тёплый? ел?
— Так, — сказала женщина на том конце, выслушав. — Сами вы его не выкормите, и гадать мы не будем. Везите к нам, посмотрим на месте. Сможете сегодня? Чем раньше, тем лучше.
Валентина записала адрес на том же листке, под номером. Спросила, что взять с собой. «Его и везите, в чём есть. Тепло только держите».
Она собралась за несколько минут. Так быстро она не собиралась, кажется, никогда. Постояла секунду посреди кухни, оглядывая своё привычное хозяйство, недоразобранную сумку, блюдце с остывшим молоком, и вышла.
Сумку Валентина несла в одной руке, другой прижимала под пальто свёрток к груди; когда её задевали локтем, она перехватывала его крепче. Автобус подошёл переполненный. Она вошла боком, прикрывая свёрток плечом, и всю дорогу простояла у стойки, не пытаясь сесть. Под пальто было тихо. Она не знала, хорошо это или плохо, и время от времени чуть отгибала край платка, чтобы проверить, шевелится ли он. Шевелился. Ехала она и считала остановки, как в детстве, когда боялась проехать свою.
Приют оказался не таким, каким она его себе представляла — а представляла она, честно говоря, что-то среднее между больницей и передачей про животных. Тянуло хлоркой и кормом. Где-то за стеной мяукали — не жалобно, а требовательно, хором, как в столовой перед обедом. Мимо Валентины пронесли мешок наполнителя. Никто не стал умиляться её свёртку и никто не удивился её появлению.
В приёмной её встретила та самая женщина с рабочим голосом — или другая, с точно таким же. Она развернула платок на столе, под лампой, и несколько минут молча осматривала котёнка: проверила глаза и живот, подержала на ладони, прикидывая вес. Валентина стояла рядом и молчала.
— Ну, здравствуй, горе, — сказала женщина котёнку без всякого умиления и повернулась к Валентине. — Правильно, что сразу привезли. Теперь рассказывайте. Где именно нашли?
— За магазином. У мусорных баков.
— Это я слышала. Мне нужно точнее. У какого бака, с какой стороны, что вокруг.
Валентина растерялась. Ей казалось, главное она уже сделала — нашла, привезла. Женщина тем временем положила перед ней лист бумаги и карандашом в несколько штрихов набросала двор: вот магазин, вот задняя дверь, вот ряд контейнеров, вот проезд.
— Показывайте. Где лежал?
Валентина склонилась над самодельной схемой и стала сверять ее с утренним двором: дальний контейнер, левый край, колесо. Вот тут рвался пакет. Вот тут она присела. Дальний контейнер, за колесом. Она поставила крестик — сначала неуверенно, потом обвела его пожирнее
— За колесом, — повторила женщина — А теперь важное. Он был один?
— Один. Я смотрела, там никого…
— Кошки рядом не было? Взрослой?
— Нет. Я искала глазами, честно. Никого.
Женщина коротко кивнула и потянулась за схемой. Забрала схему, унесла котёнка куда-то за дверь, вернулась уже без него и коротко объяснила: малыша посмотрят, обогреют, кормить будут как положено, из соски. Прогнозов сегодня никто давать не будет.
Валентина стояла посреди приёмной со своей сумкой и с пустыми руками.
Она уже попрощалась и взялась за дверь, когда её окликнули.
— Мобильный ваш запишем. — Женщина держала раскрытый журнал. — Для срочной связи сегодня и для ночных отчётов, если возьмётесь. И просьба: не выключайте его сегодня. Мы к вашим бакам съездим, проверим место. Могут быть вопросы — где точно, как подойти. Хорошо?
— Проверите место? — не поняла Валентина. — Зачем? Я же его забрала.
— Затем, что такие малыши поодиночке на улице не заводятся, — сказала женщина. — Может, всё и обойдётся. Но проверить надо.
Валентина продиктовала номер и смотрела, как женщина вписывает его в графу журнала рядом с её фамилией. Крестик на схеме оставался на месте. На выходе Валентина замедлила шаг, прислушиваясь, не окликнут ли её.
Дома она разогрела суп, села за стол, включила радио. Суп остывал. Радио говорило. Она смотрела на телефон рядом с тарелкой: положила его туда сама, чтобы не пропустить звонок.
Звонок раздался, когда за окном уже стемнело.
— Валентина? Это приют. Съездили мы к вашим бакам. Пауза была короткой, рабочей. Валентина задержала дыхание. — В общем, вы правильно место показали. Там ещё двое. Такие же, чуть дальше, под поддоном. Живые. Уже у нас.
— Двое? — переспросила она. Слово никак не хотело складываться с утренним двором, с обычным её магазином. — Там были ещё двое? Я же рядом стояла…
— Вы и одного-то не должны были услышать, — ровно сказал голос. — Они уже почти не кричат в таком состоянии. Ваш — самый голосистый оказался. Он вас, считайте, всех троих заставил найти.
Валентина сидела над остывшим супом и держала трубку двумя руками. Утром она думала об одном котёнке. Теперь их было трое: не её, но уже не чужие.
Она отодвинула тарелку.
— Скажите, — произнесла она, и голос у неё был твёрже, чем весь этот день, — чем я могу помочь?
Ей ответили просто: приезжайте завтра, поговорим. Ночью малыши будут под присмотром.
Назавтра она приехала с утра, уже без свёртка, зато с тем странным чувством, с каким приходят проведывать своих в больницу. В комнате для котят на столе рядом стояли три коробки. Над ними горела лампа. В одной, она узнала сразу, лежал её найдёныш. Отмытый, он оказался серым в полоску. В двух других — те самые, из-под поддона.
Волонтёров в комнате было двое, и заняты они были непрерывно. Одна держала котёнка и кормила его из маленькой бутылочки, вторая мыла что-то в раковине, отвечала на телефонный звонок и одновременно что-то записывала. Валентина стояла у края стола, стараясь не занимать собой места, которого тут и так не было.
— А мама их? — спросила она, когда пауза наконец случилась. — Не нашлась? Может, она вернётся туда, к бакам?
Волонтёры переглянулись — коротко, без сцены.
— Скорее всего, не вернётся, — сказала та, что с бутылочкой. — Мы вчера по двору поспрашивали, пока котят искали. Продавщица у задней двери сказала, что там недавно отлавливали дворовых кошек. Похоже, эти трое теперь только на нас.
В комнате на несколько секунд стало тише. Обе продолжали работать.
Расписание, кстати, висело тут же, на стене у стола. Обычный лист в клетку, расчерченный от руки. Времена кормлений, фамилии напротив. Валентина, стоя рядом, невольно прочитала его сверху вниз, внимательно. Дневные строки были заполнены. Напротив ночного времени было пусто.
— А ночью? — спросила она. — Ночью кто?
— Вот и мы бы хотели знать, — без улыбки ответила девушка у раковины. — Ночь самое тяжёлое. Такие малыши едят и ночью. Длинный перерыв на сон им пока нельзя устраивать. Мы по очереди, но нас мало, и очередь эта дырявая.
— Я могла бы, — сказала Валентина и сама услышала, как это прозвучало — слишком быстро. Она поправилась: — Одну ночь. Попробовать. Я не умею, но если показать…
Она ожидала, что её начнут отговаривать. Возраст, ответственность, «вы же понимаете». Никто не стал. Ей показали, как разводить смесь, как держать котёнка при кормлении, давать смесь, отмечать каждый раз и звонить при любых сомнениях, даже среди ночи.
— Стеснительных ночных у нас не бывает, — сказала волонтёрша. — Стеснительные ждут до утра, а до утра ждать нельзя.
Потом ей в руку дали ручку. Лист в клетку висел на уровне глаз, пустая ночная строка ждала. Валентина вывела свою фамилию так старательно, как расписывалась разве что в ведомостях. И в ночной строке графика появилась её фамилия.
Домой она уехала не одна. Ей доверили её же найдёныша на ночь, выдав всё для кормления и бумажку с указаниями и дежурным номером. «Он у вас самый крепкий из троих, — сказали ей. — И вас он уже знает. Справитесь — обсудим, что дальше».
Будильник на тумбочке она завела по бумажке, как велели, и он прозвенел в темноте, в тот глухой час, в который она не просыпалась, кажется, со времён младенчества собственных детей. Валентина поднялась, надела халат и зажгла на кухне свет.
Она грела смесь и проверяла её каплей на запястье, как показали. Она сидела за кухонным столом в халате, держала на коленях полотенце, а на полотенце — серого, и он ел. Не сразу, не ловко, с передышками, но ел, и его крошечные лапы толкались ей в ладонь. Мобильный телефон лежал рядом, открытый на сообщении из приюта — туда ей ещё с вечера написали: «Как покормите — отпишитесь, во сколько и как поел. В любое время.».
Она медленно отписалась. Когда покормила и как он поел. Перечитала. Отправила. После отправки Валентина выдохнула и только тогда заметила, как устали плечи.
Ответ пришёл почти сразу: «Принято. Спите до будильника». Валентина смотрела на этот ответ дольше, чем он того требовал. Где-то на другом конце города чужой недосыпающий человек прочитал про её котёнка среди ночи — и ответил ей. Телефон она выключать не стала. Положила рядом с подушкой, экраном вниз, и уснула быстрее, чем ожидала.
Утром, сдав серого обратно под лампу и отчитавшись, она не уехала сразу. Не смогла придумать, зачем ей сейчас домой. В дневном ходе приюта сразу было видно одно: людей не хватало. Волонтёры стирали и разбирали пакеты с кормом, из дальней комнаты просили подменить. А в комнате котят уже подходило время кормления.
Валентина стояла в коридоре и чувствовала себя мебелью — причём мебелью, поставленной поперёк прохода. Потом её окликнули:
— Вы же Валентина? Ночная? Подержите дверцу, а то у меня руки заняты. — Девушка кивнула на клетку, куда пересаживала недовольного взрослого кота. — Вот так. Теперь защёлкните. До щелчка. Всё, спасибо. И если не торопитесь — вон те миски надо собрать и в мойку, а я тогда к малышам успею, у них время.
Валентина собрала миски. Дело было проще некуда, из тех, что она делала дома тысячи раз, не замечая. Но здесь у него оказался видимый результат, и результат был не в мисках: девушка, не потеряв ни минуты, ушла к котятам, и кормление началось вовремя. У мойки Валентина задержалась на минуту: она всего лишь перенесла грязные миски, а девушка уже успела к котятам.
Она стала приезжать. Сначала к своему серому, честно говоря. Он креп. Ел уже жадно, деловито, наедался и засыпал по-хозяйски, врастяжку. Смотреть на это можно было бесконечно. Но однажды утром, стоя над тремя коробками, она услышала, как волонтёры вполголоса говорят о втором, том, что из-под поддона. Слабее всех, ест хуже всех, возни с ним больше. И Валентина, не дожидаясь просьбы, перешла вдоль стола на шаг левее и взяла его сама.
Руки уже сами делали. Согреть смесь и удержать котёнка так, чтобы он не захлёбывался. Второй ел плохо, капризно, приходилось сидеть с ним вдвое дольше, и как раз за этим занятием её застала старшая. Посмотрела, ничего не сказала, только на обратном пути тронула за плечо. С того дня Валентина уже не делила котят на своего и не своих. Она двигалась между тремя коробками, как когда-то двигалась между конфорками, и однажды поймала себя на том, что спрашивает первой, сама:
— Кто у нас следующий по времени?
Они столкнулись вечером в подъезде. Соседка с пакетом из магазина, Валентина с большой сумкой, в которой позвякивали бутылочки и лежали выстиранные дома пелёнки для приюта.
— Ну как ваш котёнок? — спросила соседка тем тоном, каким спрашивают про внуков.
Валентина начала отвечать и на середине фразы услышала себя со стороны. Она говорила не про котёнка. Про котёнка она тоже сказала. Растёт, ест уже почти сам. А дальше её понесло про график и про пелёнки, которые она выстирала, потому что приютская машина не справлялась. Соседка слушала, приподняв брови, и в какой-то момент сказала с непонятной интонацией. Не то с насмешкой, не то с уважением:
— Валентина, вас теперь, я смотрю, дома не застать.
— Не застать, — согласилась Валентина. И поняла вдруг, что говорит это без всякого кокетства, просто как расписание. — Вы извините, я побегу. Мне к девяти отметиться надо, у меня вечернее.
И пошла вверх по лестнице быстрее, чем ходила по ней все последние годы.
Серый тем временем дорос до возраста, в котором про котёнка в приюте начинают говорить слово «пристраивать». Валентина знала, что этот день придёт. И всё-таки, когда ей сказали, что на серого есть семья, что люди приезжали, познакомились, ответили на все вопросы, которые в приюте положено задавать, и всё сложилось, у неё внутри что-то просело, как ступенька.
В день передачи она приехала, хотя могла не приезжать. В приёмной на столе стояла переноска, обычная пластиковая, с решётчатой дверцей, а в ней сидел её серый. Отмытый, круглый, наглый, ничем не напоминавший тот комок из-за колеса. По одну сторону стола стояла семья. Взволнованные, с новым, только из магазина, пледом. По другую Валентина. Решение было не за ней.
— Он когда наестся, урчит и сразу спит, — говорила она, и семья кивала. — Ночью не плачет уже, вы не бойтесь. Пелёнку я в переноску положила его собственную, пусть пахнет знакомым.
Слова заканчивались быстрее, чем хотелось. Дверца переноски была закрыта. Валентина подошла и ещё раз поправила застёжку.
Семья уходила через главную дверь, и переноску нёс уже другой человек. Валентина стояла в дверях приёмной и смотрела. Видно ей было недолго: крыльцо, несколько шагов, машина. Серый уезжал не в неизвестность. В дом, к людям, которых проверили, с её пелёнкой внутри.
Дверь закрылась.
Валентина постояла в коридоре, повернулась и пошла в комнату, где волонтёры пили чай между делами и где на стене висел большой график смен. Пальто она так и несла на руке. В комнате кто-то устало сказал в воздух: «На выходные опять некому выйти».
Валентина подошла к графику. Пустые клетки она теперь читала так же быстро, как когда-то ценники. Квартира подождёт.
Она взяла ручку, висевшую на верёвочке рядом с графиком, и вписала свою фамилию в пустую клетку на выходных. Подумала — и вписала во вторую, на середине недели. Потом в третью, через неделю. Ручка ещё задержалась в её руке, как будто спрашивала, всё ли, и в комнате за её спиной стало заметно тише.
— Валентина, — осторожно сказал кто-то, — вы это сейчас… насовсем?
— Я это по графику, — ответила она, возвращая ручку на верёвочку.
График стал ещё строже: смены, записи и обещанные звонки у неё не съезжали. Она приходила в свои смены минута в минуту, записи вела аккуратно и точно, и если обещала обзвонить, обзванивала в тот же день.
Поэтому никто особенно не удивился, кроме неё самой, когда однажды за столом в приёмной, среди вороха бумаг, ей передали журнал передержек. Толстую тетрадь, где отмечали, какая кошка у кого сидит, до какого срока и когда нужно созвониться или перевезти её дальше. Волонтёры в этой тетради тонули. Людей едва хватало на клетки и миски. Журнал требовал аккуратности, памяти и спокойных разговоров по телефону.
— Возьмёте? — спросили её. — Вы аккуратнее нас всех, вместе взятых.
Валентина взяла. В каждой строке тетради числилась кошка, и Валентине нужно было вовремя позвонить и договориться, чтобы она поехала дальше. Она сидела за столом с этой тетрадью так же прямо, как сидела когда-то ночью над серым, и точно так же после каждого дела ставила отметку.
Телефон на столе зазвонил, в приёмной он вообще редко молчал. Валентина сняла трубку, прижала её плечом, привычным движением придвинула к себе журнал и открыла его на чистой строке.
— Приют, слушаю, — сказала она и взяла ручку.