все главы здесь
часть 1 здесь
Глава 20
А в Кукушкино тем временем Дарья с Федором жили тем же самым ожиданием — молчаливым, тяжелым, как бывает у людей, когда слова уже не помогают, а сердце все равно день и ночь не отпускает.
Они тоже ходили к реке почти каждый день. Не сговариваясь — просто вставали, одевались и шли рядом, не держась за руки, но так близко, что локтями чувствовали друг друга.
Стояли подолгу, глядели, как лед темнеет, как вода подтачивает его снизу, как сначала осторожно, а потом все смелее начинает ломать зимнюю корку.
Федор никогда не ходил зимой через реку — не было необходимости. Да и знал он хорошо, что нельзя! Еще дед его, Степан Никанорович, говаривал: мол, река в середке коварная. Будто лед там, а шагнешь — и нет его. Федор и деду Тихону сказал об этом, когда были в приюте осенью и Степану сказал, чтоб не смел тот по льду бежать. Как бы худо не было, жди весну.
А вот ждать весной, когда река живой станет, — это Феде было не в новинку.
Дарья на берегу крестилась, шептала что-то свое, бабье, вполголоса, а потом вздыхала и говорила:
— Глянь-ка, Федя… пошла, родимыя. Значить, недолго ужо.
Федор кивал, но радости в нем было мало. Он видел реку не глазами, а памятью — сколько раз она забирала, сколько раз обманывала, сколько судеб утянула в себя без следа. И зимой, и весной. Да что там — и летом тонули. Потому и молчал чаще, чем говорил. Да Даша и сама об этом знала.
Разлуку с сыном они переживали тяжело, хоть и старались друг перед другом виду не показывать. Федор так и вовсе хорохорился. Да только видела Даша, что и ему непросто было остаться без сына.
Ведь обычно длинными зимними вечерами они сети вдвоем вязали, беседовали неспешно или песни пели. Ох и славные голоса были у ее мужиков!
Даша вздыхала и смахивала слезу. Все сыновья у всех деревенских баб были при них. Женились и жили вместе, либо дом новый рубили ближе к околице или к лесу. А тут вон что приключилось! Так далеко их Степка оказался. А тут еще и зима окаянная — какая долгая в этот год.
Несколько раз Дарья порывалась просить Федора отправиться через лес, да вовремя пресекала свой глупый порыв. К чему? Какая необходимость? Вот наступит весна, тогда и свидятся. Через лес никогда не ходили. Да и опасно это — вон сколько снегу насыпало. Того и гляди — пропасть там можно.
Тосковали и каждый день вспоминали Степку — каким был малым, как бегал босиком по двору, как первый раз сам рыбу принес, как рос, все больше становясь похожим на прадеда, недаром был назван в его честь.
А дед был известен на деревне своей добротой, знанием порядка и справедливости. А еще отличался тем, что не пил вовсе. То ли хворь какая, то ли еще что — да только не признавал самогону и в хате не держал никогда.
…Дарья иной раз садилась у окна, поглядывала на дорогу, что к реке ведет, и говорила:
— Вот растаеть усе… и поплывем. Приедем к яму и останемси, как и обещалиси. Чевой нам тут, Федя? А? Уся жисть наша с им! Да с унуками.
И начинала мечтать — не громко, осторожно, будто боялась спугнуть:
— Будем рядом жить. Настенька, девка молодая, хозяйство подымать надоть подсоблять ей. А там, глядишь… и свои робята у них народятси. Шум в хате будеть. Смех робячий. Федь, а хату ить новую поднимать надоть. А то ж места тама у их совсема нету.
Говорила — и глаза у нее мягчели, теплились, как у матери, которой снова дали надежду.
Федор слушал, покачивал головой медленно, не споря, но и не поддаваясь мечтам целиком.
— Дай-то Бог, — говорил он тихо. — Дай-то Бог… Андрей вона ужо тожеть ждеть. Подсоблять будеть с хатой-то. И с Василием я ужо поговорил, а тама Митрофан да Степка наш. Справимси.
— Справимси! — кивала и Даша, расплываясь в широкой улыбке, чуя новую жизнь.
Федор не умел мечтать так вольно, как Дарья. Он привык ждать и терпеть. Но и он каждый день считал — не вслух, а внутри — сколько еще осталось до той поры, когда река встанет по-настоящему, когда можно будет спустить лодку, когда вода перестанет быть враждебной и снова станет надежной дорогой.
И каждый вечер, возвращаясь от реки, они оба думали об одном и том же — как это будет: первый взгляд, первое слово, как обнимут сына, будто и не было этой долгой, выматывающей разлуки.
Весна медленно, упрямо шла к ним навстречу.
Дарья же тем временем потихоньку начала собирать узлы. Не сразу, не разом — украдкой, будто и сама еще не до конца верила, что вот-вот придется уходить из этой хаты, где прожита целая жизнь.
Доставала из сундука вещи, перебирала долго, подолгу держала в руках — платки, юбки, старые рубахи Федоровы, штопаные-перештопанные, но родные до боли. Складывала не все подряд, а только самое нужное, то, без чего никак, и каждый раз, завязывая узел, будто что-то в сердце стягивала тем же тугим узлом.
Остановится, сядет на лавку, оглянется вокруг. Вон угол с иконами — сколько раз здесь молилась, сколько слез пролила, сколько раз просила и за сына, и за мужа, и за себя. Вон печь — теплая, верная, сколько зим пережили с ней бок о бок. Половицы скрипят знакомо, по-родному, будто спрашивают: «А ты куды ж, Дарья? Ить бросаешь нас?»
Тяжело ей было думать, что придется оставить все это. Хата была не просто жильем — памятью, защитой, частью ее самой. Здесь и молодость прошла, и горе, и редкая радость.
Но стоило Дарье вспомнить Степку — как тянуло сильнее всякой привязанности. Тянуло к сыну, туда, где теперь его жизнь, где его боль и надежда, где он сам. И понимала она ясно, без сомнений: где сын — там и ее место, даже если путь трудный, даже если придется начинать все сначала.
Завяжет узел, перекрестится и скажет тихо, будто самой себе:
— А придетси сызнова… ну ничевой… переживем. Главное — рядом быть.
И узлы складывались у стены, один к одному, как шаги навстречу новой жизни, в которую Дарья шла с грустью, но без страха — потому что шла к сыну.
…Тот день в приюте выдался ясный, тихий, по-весеннему прозрачный, когда солнце с самого утра стояло высоко и будто нарочно заглядывало во все окна, в каждый угол, словно проверяя — готовы ли люди к дороге.
Дед Тихон вышел на крыльцо, постоял, прищурился на реку, послушал, как где-то внизу лениво перекатывается вода, понюхал воздух, и, наконец, кивнул — коротко, по-мужицки, но так, что Степан понял сразу.
— Ну, Степка… можно севодни. Видать, прибудуть Дашка с Федькой. Беги — встрень родичей своих.
Степан даже не ответил. Подошел, обнял деда крепко-крепко, по-сыновьи, по-детски, расцеловал в щеки, в колючую бороду, так что дед только крякнул от неожиданности.
— Ну полно, полно, — проворчал он, а глаза улыбались.
И побежал Степа к реке, ног под собой не чуя, будто не по земле мчался, а по воздуху. Ребята, как всегда, за ним — Архип первым, Мишаня сопя, Анфиска, путаясь в подоле, не отставала тоже. Звали его, смеялись, спотыкались, а он и не слышал — сердце впереди бежало.
Река встретила его другой. Не той бешеной, рвущейся, что ломала лед и пугала гулом еще вчера, а ровной, тяжелой, очищенной. Вода темная, глубокая, без шума, без злобы — шла себе и шла, зная дорогу. Ни льдинки, ни пены. Берега открылись, будто выдохнули.
Степан остановился на берегу, вверху, постоял, прислушался к себе — и понял: можно. Сегодня можно.
Он долго так стоял, до боли в глазах вглядываясь в даль, туда, где река уходила к Кукушкино. Казалось, еще миг — и мелькнет лодка, весло, откликнется сердце. Он ждал, молчал. Даже дышал осторожно, будто боялся спугнуть надежду. Но река шла пустая. Ни лодки, никакого движения на воде.
Если бы не дети, увязавшиеся за ним, он стоял бы так еще долго — до темноты, до ломоты в ногах, до немоты в груди. Да только видел он: ребятишки мерзнут, переступают с ноги на ногу, Архип шмыгает носом, Анфиска прижимается к Мишане, а глаза у всех — голодные.
— Айда до хаты, — тихо сказал он наконец.
И река, спокойная и равнодушная, продолжала течь мимо, унося с собой его ожидание — до другого дня.
Кланяюси низко вама за то, што подсобляете мене здеси
Продолжение
Татьяна Алимова