В начале осени 1049 года по пыльным дорогам Северной Франции в сторону далёкого Киева двигался необычный караван. Епископ Готье из Мо и Госселен де Шони, советник короля, везли с собой поручение Генриха I Капетинга — просить руки княжны из рода Рюриковичей. Во Франции о ней знали немного: говорили, что она прекрасна лицом, обучена грамоте и мудра не по годам. Епископу предстояло преодолеть почти две с половиной тысячи километров через земли, где ещё помнили набеги викингов, и убедить киевского князя, что скромный французский король, чей личный домен едва выходил за пределы Иль-де-Франса с окрестностями, — достойная партия для его дочери. Миссия казалась безумной. Но в Киеве ждали. Более того — там эту просьбу предвидели за добрый десяток лет.
Историки XIX века закрепили за князем Ярославом Владимировичем хлёсткое прозвище — «тесть Европы». Оно прижилось в учебниках и популярных статьях, превратившись в почтительный ярлык, за которым потерялась подлинная драма. А зря: за фасадом династических комбинаций стоит запутанный клубок из любви, войны, проклятий, предательств и поразительного везения. Никакого холодного брачного торга в современном понимании не существовало — каждый из этих союзов вырастал из конкретной человеческой ситуации, и почти каждый оставил в истории Европы след куда более глубокий, чем принято думать.
Шведская принцесса, которая не досталась никому — а потом всем сразу
Историю династической сети Ярослава Мудрого невозможно понять без одного исходного обстоятельства: сам он женился на женщине, ставшей ключом ко всей дальнейшей конструкции. И женитьба эта началась с того, что невеста сбежала от первого жениха.
Ингигерд, дочь шведского конунга Олафа Шётконунга, родилась около 1001 года в Сигтуне — тогдашней политической столице Швеции. Её отец был первым христианским королём шведов, но христианство в тех краях напоминало тонкую позолоту на массивном языческом основании. Девочка росла в обстановке, где распри между родичами решались топором чаще, чем словом, и к пятнадцати годам прекрасно понимала цену политическому браку. Осенью 1018 года её должны были выдать за норвежского конунга Олафа II — будущего святого. Но что-то пошло не так. То ли шведский король передумал, то ли сама Ингигерд воспротивилась, то ли норвежцы повели себя слишком заносчиво — саги туманны, а хроники противоречат друг другу. Исход один: свадьбу отменили, а принцессу в срочном порядке выдали за киевского князя Ярослава.
Этот брак, заключённый в 1019 году, стал едва ли не самым недооценённым политическим ходом всего XI века. Ингигерд принесла мужу родство со шведским королевским домом — и целую сеть скандинавских связей, в которую Киевская Русь оказалась вшита намертво. Согласно сагам, в приданое княгиня получила Ладогу (Альдейгьюборг) с окрестными землями — и поставила там править своего родича, шведского ярла Рёгнвальда. Так возник скандинавский анклав в русских землях, которым Ингигерд управляла лично, — случай для женщины той эпохи почти беспрецедентный.
В православии она приняла имя Ирина (в Новгороде её также почитали под именем Анна), и в русских летописях её величают сдержанно — «супруга благоверного князя». Но за этой сдержанностью стоит колоссальная фигура. Ингигерд родила Ярославу, по разным подсчётам, от восьми до десяти детей. Она же, судя по всему, была устроительницей большинства династических союзов, которые позже принесли её мужу славу «тестя Европы». В сагах она выступает как умный, волевой и подчас жёсткий политик — полноценный соправитель, а не безмолвная тень при муже. Ингигерд умерла в 1050 году; Ярослав пережил её всего на четыре года.
Дочь, викинг и шестнадцать вёсен ожидания
История Елизаветы Ярославны и Харальда Сурового — готовый сюжет для саги, где есть всё: изгнание, пиратские сокровища, любовная лирика и смертельная стрела в горло.
Зимой 1031 года пятнадцатилетний норвежец Харальд Сигурдссон, раненный в битве при Стикластадире, добрался до киевского княжеского двора. За плечами у него уже было поражение: старший брат, король Олаф, тот самый, который когда-то не дождался Ингигерд, пал от рук собственных бондов. Кнуд Великий подмял под себя Норвегию, и младшему брату пришлось бежать — сначала в Швецию, потом на восток, в Гардарику, как скандинавы называли Русь.
Ярослав принял юного норвежца с отчётливым расчётом. Харальд получил место в княжеской дружине, отличился в походе на поляков и быстро заслужил репутацию человека, который сначала рубит, а потом думает — и, как ни странно, остаётся жив. Ко двору он прибыл, когда Елизавете было около шести-семи лет. Через несколько лет попросил её руки. Ярослав отказал: у жениха не имелось ни короны, ни денег, ни перспектив.
Дальнейшее известно по скандинавским сагам и византийским хроникам. Харальд отправился в Константинополь — служить в Варяжской гвардии императора. За десять с лишним лет он воевал с арабами в Малой Азии, брал крепости на Сицилии, ходил в Палестину, подавлял болгарское восстание. Императрица Зоя, по слухам, положила на него глаз, но Харальд предпочёл тюрьму и дерзкий побег. Груды золота и серебра, награбленного за годы, он регулярно отправлял в Киев — на хранение Ярославу. Норвежец методично создавал себе капитал жениха: ни одно ограбление сицилийского эмира или малоазиатского пирата не было случайностью.
Зимой 1043–1044 годов он вернулся в Киев. Саги приводят стихи, которые Харальд, по преданию, слагал о своей возлюбленной. В них он называет её Герд — именем прекрасной великанши из скандинавской мифологии — и сетует, что «золотом украшенная дева Гардарики» его не жалует. Историки спорят, насколько эти висы подлинны: скальдическая поэзия — жанр условный, и не поймёшь, где личное чувство, а где формула. Но факт остаётся фактом: Харальд ждал двенадцать лет, сколотил состояние и вернулся — и на этот раз Ярослав согласился. Свадьбу сыграли при киевском дворе. Весной молодые отправились в Скандинавию.
К 1047 году Харальд стал единовластным королём Норвегии, Елизавета — королевой, и двор её, по свидетельству саг, вёл себя с достоинством, непривычным для грубоватой норвежской знати. В этом браке родились две дочери — Мария и Ингигерд (названная, разумеется, в честь бабушки). Но Харальду требовался наследник мужского пола, и он взял наложницу — Тору, дочь влиятельного норвежского магната. Та родила ему двух сыновей, Магнуса и Олава. Елизавета при этом осталась законной женой и королевой — скандинавские обычаи допускали подобное семейное устроение, и, судя по всему, киевская княжна приняла правила игры. Она даже сопровождала мужа в английском походе 1066 года.
Тот поход стал концом всего. 25 сентября 1066 года при Стамфорд-Бридже норвежское войско было разбито англосаксами Гарольда Годвинсона. Харальд, сражавшийся в первой линии без доспехов, получил стрелу в горло. В тот же день, как утверждает «Круг Земной» Снорри Стурлусона, на Оркнейских островах умерла его дочь Мария — «в тот самый час, когда пал её отец». Совпадение это или благочестивая легенда — неизвестно. Елизавета вернулась в Норвегию вдовой, потеряв в один день мужа и дочь. Дальнейшие её следы теряются в дымке северных туманов. Дочь Ингигерд, названная в честь киевской бабки, стала датской королевой — круг замкнулся.
Анастасия: меч Аттилы и проклятие сына
Если история Елизаветы — это сага о любви и войне, то судьба Анастасии Ярославны, старшей из дочерей, — мрачная драма о власти и предательстве. Слишком много в ней жестокости для обычной хроники и слишком мало случайностей, чтобы списать всё на судьбу.
Анастасия родилась около 1023 года и, по всей видимости, была названа в честь византийской святой — в семье Ярослава вообще было принято давать детям греческие христианские имена при публичном крещении. Её выдали замуж примерно в 1038–1039 годах за человека без трона и без очевидных шансов его получить. Андраш (будущий король Андраш I) был венгерским принцем-изгнанником. Его отец Вазул, кузен святого короля Иштвана, поплатился за неудачный заговор: ослепление и казнь. Трое сыновей — Андраш, Бела и Левенте — бежали из Венгрии, скитались по Праге и Кракову, пока не осели при киевском дворе.
Брак Анастасии с безземельным изгнанником был рискованным предприятием — но предприятие оправдало себя. В 1046 году венгерская знать, уставшая от прогерманской политики короля Петра Орсеоло, подняла языческое восстание Ваты и пригласила Андраша на трон. Тот триумфально въехал в Секешфехервар, короновался — и Анастасия стала королевой Венгрии.
Начало их правления было неспокойным: языческие мятежи вспыхивали то тут, то там, и королевской чете приходилось маневрировать между старыми культами и новой христианской верой. Анастасия осталась православной — и основала несколько православных монастырей в католической Венгрии, включая знаменитый Тиханьский монастырь на озере Балатон. Хартия Тиханьского аббатства 1055 года содержит древнейшие известные слова на венгерском языке — знаменитую фразу «feheruuaru rea meneh hodu utu rea» («дорога, ведущая на Фехервар»). Русская княжна, православная, стоит у истоков венгерской письменной традиции. Это не метафора, а установленный исторический факт.
Главная драма ждала впереди. Долгое время у королевской четы не было сына, и брат Андраша, Бела, смотрел на трон как на свою законную перспективу. В 1053 году Анастасия родила Шаламона (Соломона) — и братская идиллия рухнула. Бела поднял восстание, разбил войско Андраша в 1060 году, и король вскоре умер от ран. Анастасия с детьми бежала к германскому императору Генриху IV, передала баварскому герцогу Оттону Нортхаймскому легендарный «меч Аттилы» — реликвию венгерских королей (по преданию, тот самый клинок, что помог гуннскому вождю завоевать полмира), — и при германской военной поддержке вернула трон сыну.
А дальше — греческая трагедия в чистом виде. Выросший Шаламон отказался слушать мать, окружил себя угодниками, пошёл войной на кузенов — сыновей покойного Белы — и проиграл. Когда Анастасия попыталась его вразумить, он, согласно хроникам, поднял на неё руку. Мать прокляла сына. Эта сцена — «Король Шаламон, проклинаемый матерью» — стала сюжетом знаменитого полотна венгерского художника XIX века Шомы Орлаи Петрича. Анастасия удалилась в монастырь Адмонт в Штирии, где и умерла — по разным данным, между 1074 и 1094 годами.
Анна: подпись, которая стоит больше, чем корона
Младшая из трёх достоверно известных дочерей Ярослава — Анна — оставила во французской истории след, совершенно не пропорциональный скромной роли, которую обычно отводят жёнам Капетингов. Если и есть в этой династической паутине фигура, вырывающаяся из схемы «выдали — родила — забыли», то это она.
Анна родилась около 1032–1036 года (французские источники настаивают на 1025-м, но это, скорее всего, дань матримониальной арифметике). Ко времени сватовства в 1049 году она получила образование, которое в тогдашней Франции сочли бы чрезмерным даже для мужчины. Она умела читать и писать — как минимум на кириллице, а возможно, и на греческом. Знала языки. Разбиралась в дипломатическом этикете. Её отец держал при дворе одно из крупнейших книжных собраний Европы, и дочери киевского князя, вопреки стереотипам о «варварском севере», росли в атмосфере, которую можно назвать интеллектуальной.
Жених, Генрих I Французский, был человеком совсем иного склада. Капетингская монархия середины XI века — это не Версаль и не блеск позднего Средневековья. Это король, чей домен едва выходил за пределы Иль-де-Франса с окрестностями, а власть над строптивыми графами держалась на честном слове и династическом авторитете. К 1049 году две предыдущие жены Генриха умерли, наследника не было, и брак с киевской княжной выглядел трезвым политическим ходом. За Анной стоял крупнейший торговый партнёр Европы на востоке, а отсутствие общей границы с Францией означало отсутствие территориальных споров. К тому же Ода Штаденская — немецкая аристократка, которая вскоре станет женой Святослава Ярославича, — приходилась племянницей покойной жене Генриха, Матильде Фризской. Вероятно, именно через эту родственную цепочку французский двор впервые узнал о киевских княжнах.
Свадьба состоялась в Реймсе 19 мая 1051 года. Согласно широко распространённой, но документально не подтверждённой легенде, Анна принесла с собой славянское Евангелие — то самое Реймсское Евангелие кириллического письма, на котором впоследствии столетиями приносили клятву французские короли. Что известно достоверно: сохранился документ 1061 года из Суассона, выданный от имени королевы для монастыря Сен-Крепен-ле-Гран. Под королевской рубрикой там стоит крест и восемь букв кириллицей — «Ана Реина» (Ana Reina). По всей видимости, надпись была сделана русским писарем королевы с её санкции. Сам факт использования кириллицы при французском дворе — случай для XI века уникальный.
Дальнейшая жизнь Анны во Франции — целый роман. Она родила Генриху троих сыновей, включая будущего Филиппа I, и, возможно, дочь. Имя Филипп — греческое — Анна, скорее всего, принесла во французскую династию из православной традиции. После смерти мужа она стала регентом при малолетнем сыне наравне с Бодуэном Фландрским — положение экстраординарное для иностранки. А потом случился скандал: в 1061 или 1062 году Анна вышла замуж за графа Рауля де Крепи (он же Рауль IV де Валуа), могущественного сеньора из окружения покойного короля. Проблема заключалась в том, что Рауль уже был женат. Он прогнал предыдущую жену, обвинив её в неверности, и обвенчался с Анной. Папа Римский отлучил обоих. Хронисты захлёбывались от возмущения. Брак продержался до смерти Рауля в 1074 году.
Последние годы Анна провела при дворе сына, подписывая документы уже без королевского титула — просто «мать короля». Она основала монастырь Святого Винсента в Санлисе, где до сих пор стоит её статуя с моделью храма в руках. Умерла, по-видимому, между 1075 и 1079 годами — точнее история не знает.
Сыновья: польский, немецкий и византийский векторы
Если дочери Ярослава разлетелись по трём сторонам света — север, запад и юго-запад, — то сыновья замыкали схему. Их браки редко попадают в популярные статьи, а зря: именно через них династическая сеть становилась по-настоящему трёхмерной.
Старший из выживших сыновей, Изяслав, женился на Гертруде — сестре польского короля Казимира I Восстановителя. Это был двойной союз: Ярослав сам выдал свою сестру Марию (Добронегу) за Казимира. Польско-русский альянс помог Ярославу вернуть Червенские города, а Казимиру — восстановить разорённое языческим мятежом королевство. Гертруда, женщина образованная и набожная, оставила после себя латинский молитвенник (Кодекс Гертруды) — одну из древнейших польских рукописей, украшенную великолепными миниатюрами.
Святослав Ярославич был женат на Оде Штаденской — представительнице влиятельного саксонского рода Удоненов и племяннице предыдущей жены французского короля Генриха I. Именно эта родственная связь, по версии ряда исследователей, могла послужить каналом, через который Генрих узнал о киевских княжнах и затеял сватовство к Анне.
Самый эффектный матримониальный ход среди сыновей совершил Всеволод. Около 1046 года он женился на родственнице (скорее всего, дочери) византийского императора Константина IX Мономаха. Эта женщина, чьё личное имя история не сохранила — её называют просто «Мономахиня», — принесла в русский княжеский дом прямую кровь византийских базилевсов. Их сын, Владимир Всеволодович, войдёт в историю как Владимир Мономах — один из величайших правителей домонгольской Руси.
Брак Всеволода с византийской царевной стал финальным аккордом Ярославовой системы. К середине XI века киевский князь имел прямые родственные связи с правящими домами Швеции, Норвегии, Дании (через внучку), Венгрии, Франции, Польши, Византии и, возможно, Англии — и всё это за одно поколение.
Четвёртая дочь: загадка Агаты
Всякая великая история должна иметь свою тайну. В случае с династией Ярослава это тайна Агаты — женщины, которая стала женой Эдуарда Изгнанника, наследника английского престола из древней Уэссекской династии.
Эдуард, сын короля Эдмунда Железнобокого, ребёнком был изгнан из Англии Кнудом Великим. Долгое время он жил при дворе киевского князя, а затем перебрался в Венгрию — вероятно, ко двору Анастасии и Андраша I. Именно там он женился на загадочной Агате, которая родила ему троих детей: Эдгара Этелинга (последнего представителя Уэссекской династии, провозглашённого, но так и не коронованного короля Англии после битвы при Гастингсе), Маргариту (будущую святую королеву Шотландии) и Кристину.
Вопрос о происхождении Агаты — один из самых интригующих в медиевистике. Часть историков считает её дочерью Ярослава Мудрого, четвёртой по счёту. Другие выводят её родословную от германских императоров или венгерских королей. Если верна «киевская» версия, то Ярослав Мудрый оказывается прародителем французских Капетингов, норвежских Инглингов, а через Маргариту Шотландскую — и всей шотландской, а затем и английской монархии (каждый английский король начиная с Генриха II — потомок святой Маргариты). Но источники молчат, и историки ведут этот спор уже двести лет — без окончательного ответа.
Так стратегия или удача?
Разглядывая брачную географию Ярослава Мудрого с высоты сегодняшнего дня, легко впасть в иллюзию, будто перед нами — холодный геополитический гений, столетиями опередивший эпоху. Но реальность, как обычно, сложнее.
Ярослав целенаправленно искал брачные союзы для своих детей — с этим не спорит никто. Каждый такой союз приносил или закреплял конкретную политическую выгоду: со шведами — безопасность северных рубежей, с поляками — возврат спорных территорий, с византийцами — легитимизацию и культурное влияние, с западноевропейскими дворами — признание Руси равноправным игроком среди европейских держав. Однако внутри этой логики работали факторы, не поддающиеся планированию: личная симпатия, случайное стечение обстоятельств, изгнания, смерти, мятежи.
Харальд Суровый мог сгинуть в первой же стычке с арабами — и Елизавета осталась бы без жениха. Андраш Венгерский мог никогда не вернуть трон — и Анастасия умерла бы женой безвестного эмигранта. Генрих Французский мог передумать — и Анна вышла бы за какого-нибудь немецкого маркграфа. Вся эта конструкция, такая стройная в ретроспективе, была в реальном времени зыбкой, как песок под ногами.
И всё же главное сделано: за одно поколение киевский княжеский дом врос в европейскую политическую систему так глубоко, что ни одно крупное событие XI века не обходилось без участия Ярославова потомства. Когда в 1066 году Харальд Суровый высадился в Англии с флотом из двухсот с лишним кораблей, он вёз с собой русскую жену и дочерей — и если бы та стрела под Стамфорд-Бриджем пролетела мимо, норвежско-русская династия могла бы править Британией. История свернула в другую сторону — но тень этой несбывшейся реальности лежит на всех событиях того рокового года.