К концу рабочей смены Борис чувствовал себя совершенно вымотанным, словно выжатым досуха. Рутинная работа порядком изматывала: целый день одни и те же шаблоны, бесконечные детали, да ещё вечно придирчивый мастер, от которого невозможно было скрыться. Коллеги, прямо скажем, не блистали интеллектом — и тут Борис невольно вспомнил, как мать в детстве частенько говаривала: «Учись, сынок, тогда сможешь себе и занятие по душе выбрать…» Но этот воспитательный монолог неизбежно прерывался громогласным отцовским басом: «Ну что ты чушь городишь! Костюмчик, галстук, ботиночки с глянцем — ты что же, хочешь, чтобы наш сын чистоплюем вырос? Не бывать этому, пока я жив! По моим стопам пойдёт — рабочий люд всегда нужен. Нечего ему этими теремами да стихами голову забивать. Грош всегда себе заработает, а мясо для мужчины — это его корм, его сила. Запомнил, сынок, что папка сказал?»
В те годы маленький Борис разрывался между двумя самыми родными людьми. Он безмерно любил свою тихую, покорную мать, которая никогда не перечила отцу, и одновременно побаивался, но тоже по-своему любил своего здорового, краснощёкого отца. Батя целыми днями, в любую погоду, трудился на стройке каменщиком, и к концу мая его руки были покрыты мозолями, а зимой щёки наливались багрянцем от злых ветров и лютых морозов. Иным своего родителя Борис и не помнил: отец ушёл из жизни рано, в одночасье, от инфаркта, успев, однако, вложить в сына свои суровые представления о жизни и житейскую науку.
Сейчас, стоя под горячими струями душа в заводской раздевалке, Борис с удовольствием представлял, как дома Евгения нальёт ему тарелку наваристого борща, непременно с большущим куском мяса, а затем поставит на стол второе — тоже мясное, на огромной тарелке, как в том старом фильме «Девчата», — пожирнее и погуще. Рабочий класс, считал он, должен подкрепляться основательно, особенно после тяжёлого дня. Евгения никогда его не подводила: порции всегда были щедрыми, меню полноценным, калорийным. Не зря же он женился на женщине с настоящим дипломом повара! А то, что не дал ей устроиться по профессии, так это даже к лучшему — нечего разбрасываться таким талантом, когда он и сам всё с удовольствием съест.
Домой Борис возвращался в приподнятом настроении, предвкушая уютный вечер. По всей квартире уже вовсю витал тот самый дурманящий аромат фирменных Жениных котлет, от которого у него слюнки текли заранее. Хорошенько вымыв руки, Борис решил всё же исполнить роль строгого отца семейства и призвал десятилетнюю Марию с семилетним Серёжей в зал для доклада о школьных успехах. С важным видом он полистал дневник старшей дочери, где красовались пятёрки и четвёрки, затем поинтересовался у сына, что же такое нарисовано у того в альбоме. Услышав, что это лошадка на лугу, Борис долго и снисходительно рассмеялся.
— Не выйдет из тебя, Серёжа, даже вазовского художника — это уже сейчас видно. Ничего не распускай, к папке на завод пойдёшь. Художниками всякие становятся… Мы с мамкой были как-то на выставке про море — там копии были разных молодых живописцев с картин одного великого мастера. Я тебе одно скажу: мазня она и есть мазня. Море что его рисовать? Так что это не занятие, а так, безделица. Ладно, бегите, мама уже ужинать зовёт.
Вольготно рассевшись за кухонным столом, Борис даже не поинтересовался, поели ли уже остальные члены семьи. Своё он выполнит — таков его священный мужской долг, именно так он всегда про себя называл близость с женой, считая, что оказывает ей этим почти честь. Ничего не подозревая о его мыслях, Евгения хлопотала у плиты по своему обыкновению. Приняв у мужа пустую тарелку из-под борща, она поставила перед ним сковороду с ещё дымящимися котлетами и салатницу со свежими помидорами и огурцами, щедро заправленными сметаной. Хозяйским взглядом окинув стол, глава семьи Поляковых что-то быстро прикинул в уме. Выходило, что они с Женей в субботу вместе были на рынке, и мясо, как назло, дорожает с каждым днём. А тут у них и борщ с говядинкой, и котлетки с картошкой, и свежие овощи, которые давно уже не по сезону — не порядок это. Кто-то должен костьми ложиться, чтобы такую ораву прокормить, и этот кто-то — он, Борис.
Вывод для жены он сформулировал мгновенно, без лишних раздумий.
— Что-то ты, дорогуша моя, больно разгулялась, как я погляжу. На столе мясо на мясе и мясом погоняет. Поздняя осень, а у тебя вместо дешёвой квашеной капусты свежие огурцы и помидоры, да ещё и в холодильнике не переводятся. Я что, вам рабочий вол? Так на мне пахать до новых денег от меня ждёте? Сама ни черта не делаешь, вон какие бока наела. Кроме учёбы никаких забот нет. Так ты нас совсем по миру пустишь? В семье всего один кормилец. Так что будь добра, запомни на будущее: мясо впредь будешь покупать только для меня. Детям и каши будет достаточно. А ты сама вполне можешь обойтись блюдами из дешёвых сезонных овощей. Капуста тушёная у тебя очень вкусная получается, вместо мяса пару сосисок в неё покрошить — и будет с тебя.
Эти слова стали последней каплей, переполнившей чашу её терпения. Евгения замерла на бегу, и вдруг ей стало так обидно, так тошно, что в груди всё сжалось в тугой комок. Вся её двенадцатилетняя жизнь в этом, как она теперь понимала, не самом «счастливом» замужестве вдруг промелькнула перед глазами — словно дурной сон, от которого хотелось проснуться. Она молча сняла с себя фартук, накрыла сковородку с котлетами и кастрюлю с борщом крышками и, не сказав ни слова, вышла с кухни. Сейчас она уложит детей спать, а уж потом скажет мужу всё, что давно уже накипело. Её терпение лопнуло в одночасье, будто натянутая до предела струна. Двенадцать странных, серых лет брака — и всё ради детей. Но она и сама их поднимет, официальный статус замужней женщины… Да что толку в этом свидетельстве о браке, если оно приносит только унижение? Зачем она только шагнула в этот семейный омут? Она же была видной, ладной девушкой — все мальчишки в старших классах проходу не давали, в кино или в кафе на мороженое звали, а она всё домой спешила, к уже тогда тяжело болевшей матери, будто предчувствовала, что та долго не проживёт. Мать родила её поздно, растила одна, надрываясь на двух работах, — вот и не сдюжила. После её смерти Евгения осталась совсем одна, и горькое одиночество казалось невыносимым.
В кулинарном училище, во время практики в столовой, мама тогда уже умерла, и вдруг начал ей улыбаться бравый парень постарше, который регулярно приходил туда обедать. Она наливала ему борщ или суп в большую миску, и руке было горячо, но она терпела, держала посудину, пока он отпускал комплименты.
— Ох, аппетитная вы девушка, Женя, так бы и съел вас вместо булочки.
Подобные высказывания она тогда совсем не считала плохими, и всё потому, что у неё совершенно не было опыта общения с противоположным полом. Мать уходила долго, натужно, болезненно. После занятий Евгения бежала домой как ошпаренная, боясь, что вот-вот откроет дверь, а мамочка уже не дышит. Та ушла тихо, во сне, и утром Евгения увидела на её лице улыбку облегчения, и в этом было что-то особенно жуткое. Тогда она подумала: «Отмучилась, вот и радуется уже где-то там, на благодатных небесах». В себя она приходила почти год — так сильно тосковала. А потом появился здоровяк Борис со всеми своими шуточками-прибауточками, ухаживал громко, завоёвывал резко. Не успели они и пару раз пройтись под романтичной луной и блестящими звёздами, как он навязался к ней в гости на чашечку кофе. На следующее утро Евгения уже кормила Бориса в своей маленькой квартирке завтраком, а он всё нахваливал.
— Ты, Женя, с какой стороны ни посмотри, а первая у меня такая хозяйственная. Приглядись ко мне, может, что и сладится?
Евгения приглядывалась несколько месяцев, пока не поняла, что беременна. Борис повёл себя как джентльмен — пригласил сердечную подругу в ЗАГС, всё честь по чести, свадьбу справили какую-никакую. Зажили они дружно в Жениной квартире, что осталась от матери. Борис сразу же назначил себя главой семьи, и все последующие годы их семейным миром правил негласный Домострой. Женя тогда ещё мало что понимала в отношениях между супругами, искренне полагая, что так у всех после замужества всё и происходит. Прозревать она начала гораздо позже. Гуляла во дворе — сначала с Машенькой, потом уже и с Серёжей. Другие молодые мамочки все от счастья светятся, коляску катают вблизи детской площадки, а сами на часы поглядывают — глядишь, и появится чей-нибудь муж с цветами, тортом или плюшевым медведем — неважно, с каким-то знаком внимания. Борис же всё это считал пустой ерундой, и, когда изредка гордо вышагивал рядом с семьёй по выходным с мороженым в руках, всем своим видом давал понять: «Смотрите все, какой я щедрый, сейчас ещё билеты в кино куплю». Он искренне считал, что таких вылазок вполне достаточно, чтобы… «Каждый год в отпуск на море? Да вы, товарищи, шутите!» — так он отмахивался от любых разговоров о полноценном отдыхе. Он свозил свою молодую жену на побережье всего один раз — и хватит, решил он. А дети вырастут, начнут зарабатывать сами — тогда и съездят. В конце концов, он их кормит, одевает, книжки-игрушки по необходимости покупает — что ещё с него взять?
Образ Бориса, возможно, кому-то покажется чересчур уж прямолинейным и грубым, но именно таким он и был. Точно так же его собственный отец когда-то захлопывал холодильник перед носом матери, бросая: «Чей посмотрю? Иди похлебайки, сардельку сварить можешь, а на мой мясной гуляш рта не разевай». Борис сначала тяжело переживал из-за этих выпадов отца, втихаря отрезал матери половину своей сардельки или котлеты, давал откусить от своей шоколадки. Но со временем внутри него что-то начало меняться. Покорность матери стала казаться ему слабостью, недостойной уважения. Организму и самому не хватало калорий — так зачем делиться? Мать же с голоду не умирает, даже округлилась как-то на макаронах, кашах да хлебе с водой. Выходило, что это далеко не самое голодное меню. Женщине мясо вообще ни к чему — они же физически так не работают, как мужчины.
Евгения, безусловно, была хорошо знакома со своей блёклой, тихой свекровью и списывала её вечную унылость на то, что единственный сын особой теплотой и душевностью не отличается. Внукам с такой бабушкой было скучновато: она вечно сидела сиднем дома, и ни в цирк, ни в кино, ни в парк её было не вытащить. В редкие минуты она могла лишь поболтать с соседкой на лавочке да сходить в аптеку или продовольственный магазин — вот и все её развлечения. Борис, к своему стыду, даже не осознавал, что его отец полностью подавил супругу, превратив её в свою бессловесную тень, лишая не только нормальной еды — это ещё полбеды, он попросту погубил её душу. Евгения в такие тонкости глубоко не вникала, видя лишь внешнюю зажатость и необщительность свекрови. Только позже она стала догадываться, что и сама уже неумолимо катится к такому же безрадостному состоянию, превращаясь в такое же забитое существо. К своему ужасу, она довольно давно осознала, что не любит своего мужа. Да и никогда, по сути, не любила — грубость и жадность Бориса давно перешли все мыслимые границы.
Евгения уже почти машинально встречала мужа с работы, сразу усаживала его за стол, торопясь накормить до отвала. Сама с детьми успевала поужинать до его прихода. В её голове всё чаще и чаще рождались мечты о разводе. Ей ничуть не было страшно остаться одной, заниматься детьми без помощника — сама голодная не останется и детей прокормит. Евгения вдруг с горечью подумала, что Борису удалось сделать её мысли о кормёжке какими-то ненормальными, словно это было единственное, что её заботило. Что, казалось бы, проще: любишь своё дело, умеешь готовить, и для близких людей делаешь это с особым старанием, предварительно выбирая самые лучшие продукты. А тут какая-то занятная классификация — то ли философская доктрина, то ли психологическая дилемма. Одно было несомненно: Нобелевскую премию за новое открытие в области правильного деления общества на высший, первый, второй и третий сорт им с отцом не дадут. «Ну и бред в голове крутится, засоряет мозги, а в житейской жизни всё намного проще», — подумала она с горечью. Сейчас она укажет мужу на дверь, подаст на развод, заживёт новой жизнью с Машей и Серёжей, где наша не пропадала.
Пока она возилась с детьми перед сном, Борис, по своему обыкновению, уже сладко заснул, наполняя зал громовыми руладами храпа. Ей совсем не хотелось будить его сейчас и устраивать скандал — всё скажет утром, на свежую голову. А пока все в доме мирно уснут, она начнёт собирать его вещи. В конце концов, это её квартира — пусть муженёк перебирается к своей матери. К шести утра три увесистых чемодана уже стояли в прихожей. Евгения ещё раз оглядела платяной шкаф на случай, если что-то забыла сложить, — остальное Борис сможет забрать позже. Её неприятие мужа в эти минуты достигло апогея, больше она не хотела оставаться с ним ни одной лишней минуты.
Ничего не подозревающий Борис проснулся в благодушном настроении, хотел было пожурить Евгению, что она перекормила его с вечера, и он заснул раньше, чем исполнил свой супружеский долг, но тут его взгляд упал на подозрительные чемоданы в дверном проёме.
— Ты куда-то уезжаешь? Евгения, так вроде деться тебе некуда. Что ещё за фокусы?
В ней набралось столько твёрдой решимости, что она ещё раз собралась с мыслями, чтобы всё чётко и ясно сформулировать.
— Это твои вещи, Борис. Пока всё, что смогла собрать. Сегодня же подаю на развод.
Борис искренне изумился такому поведению жены. «Да она сбрендила, что ли? Позволила себе раскуражиться, не с той ноги сегодня встала?» — пронеслось у него в голове. Так он сейчас мигом уму-разуму научит, чтобы не откладывать воспитательный процесс. Схватив с гладильной доски кухонное полотенце, он размахнулся, чтобы ударить Евгению по лицу — ставить жену на место нужно сразу, иначе берега перестанет видеть.
Евгения лишь усмехнулась краешком губ — она уже перешла Рубикон и сейчас собиралась сжечь за собой оставшиеся мосты. Без сцен, драк и скандалов. У Бориса кровь застыла в жилах, когда он услышал её ледяной, спокойный голос.
— Ты никогда не замечал, Борис, что у тебя что-то со слухом? Ты что-то не понял в моих словах? Ты сейчас же покинешь этот дом вместе со своим скарбом. Я даже котелок тебе завернула на дорожку, чтобы в пути не проголодался.
Борис вдруг обмяк, чётко осознав, что Евгения с ним не шутит, она выгоняет его всерьёз. Такого поворота событий от своей всегда покорной жены он совершенно не ожидал, растерялся и не знал, как себя вести, что делать дальше. Видя, что он сдаёт свои позиции, Евгения усмехнулась уже более уверенно.
— Мне не составит труда выставить твои чемоданы за порог и без твоего участия. С детьми я объясню сама. А твоего духа здесь больше не будет. Между нами всё кончено окончательно и бесповоротно. Я и дня больше не проживу с таким человеком, как ты. С меня хватит.
Спорить с ней у Бориса не возникало ни малейшего желания, а привычный грубый командный голос, казалось, застрял у него в горле и не мог вырваться наружу. Перед ним стояла совершенно незнакомая женщина — чужая, непонятная, от которой невозможно было предугадать ни единого слова или поступка. У него не было никакой уверенности, чего от неё ожидать в следующую секунду, поэтому он предпочёл ретироваться с поля боя, не дожидаясь более драматичной развязки. Послушно вынеся чемоданы в подъезд, он машинально принял из рук жены привычный свёрток с обедом, даже не задумываясь о том, что делает. По инерции принюхался — пакет заманчиво пах фирменными Жениными котлетами, которые он так любил. Борису вдруг отчаянно захотелось ущипнуть себя за руку, чтобы убедиться, что он спит и всё это происходит лишь в самом страшном кошмаре. Но иллюзию разбил вдребезги громкий звук — это Евгения нарочито громко, с каким-то особым удовлетворением, захлопнула дверь у него за спиной.
ПРОДОЛЖЕНИЕ :