Ночь за окнами сменила гнев на милость. Гроза ушла дальше, оставив после себя лишь монотонный, убаюкивающий шум мелкого дождя и запах мокрой земли. Усадьба погрузилась в тревожный сон, прерываемый лишь тяжелым дыханием отца из соседней комнаты да скрипом старого паркета.
Агафья двигалась по своей спальне с пугающей, механической точностью. Страх никуда не исчез — он ледяным комком застрял под ребрами, мешая дышать полной грудью, но теперь он служил ей топливом. Она больше не была послушницей или робкой заменой сестры; она стала архитектором их спасения.
— Седлай Вихря и Орлика, — бросила она горничной Фене, которая тенью скользнула в комнату при виде хозяйки. — Через задний двор. Уздечки без бубенцов. И принеси мне сухую одежду для верховой езды. Быстро. Чтобы ни одна живая душа во дворе не знала, что мы уезжаем.
Аглая стояла посреди коридора, сжимая в руках небольшой саквояж. Её движения были вялыми, лишенными воли.
— Куда мы едем? — спросила она в пустоту. — У нас нет денег. Те векселя... Платон найдет нас через два дня. У него везде свои люди. На почтовых станциях, в полиции...
— Мы не поедем на почтовых станциях, — отрезала Агафья, затягивая шнуровку тяжелой кожаной куртки для верховой езды. Она выглядела непривычно: волосы туго стянуты назад, лицо бледное, но глаза блестели лихорадочным блеском. — Мы едем к дяде Савве. В скит.
Аглая замерла.
— К староверам? За Волгой? Ты сошла с ума, Агафья. Там же глушь, тайга! Медведи!
— Там закон Божий, а не закон Арбениных, — спокойно ответила сестра, проверяя замок небольшого дорожного пистолета, который достала из отцовского стола. — Дядя Савва отрекся от мира тридцать лет назад. Он примет нас. Главное — добраться до переправы, пока мосты не развезло окончательно. Помоги мне разбудить папеньку.
Они вошли в спальню отца вдвоем. Старик лежал с открытыми глазами, глядя в потолок. При виде дочерей его здоровая рука дернулась, пытаясь натянуть одеяло выше, словно он стыдился своего бессилия. Агафья опустилась на край кровати.
— Папенька, слушайте меня внимательно. Мы увозим вас отсюда. Вам нужен лекарь, настоящий, столичный. Здесь вы умрете либо от удара, либо от руки кредиторов. Мы одолжим лошадей у конюха Тихона и уйдем лесом. Вы молчите, берегите силы. Поняли?
Отец медленно прикрыл веки. Это было согласие..
Спускать парализованного барина со второго этажа оказалось делом мучительным и долгим. Они завернули его в несколько шерстяных пледов, превратив в бесформенный кокон. Аглая несла ноги, Агафья — плечи. Каждый шаг отдавался болью в спине, но тяжелее всего было слышать прерывистое дыхание отца. Когда они наконец выбрались через окно библиотеки прямо на широкий карниз старой липы, а оттуда сползли на землю по приставной лестнице, небо на востоке только начало сереть.
Лошади уже ждали у старой бани, нервно переступая копытами по раскисшей земле. Вихрь, норовистый жеребец отца, косил диким глазом, чуя чужаков и беду.
— Я поведу его в поводу, — сказала Агафья, передавая поводья Аглае. — Садись на Орлика. Саквояжи привяжи сзади. Феня, — она сунула в руку горничной тяжелый золотой крестильный крест отца. — Молчи. Если управляющий спросит — скажешь, что барышни всю ночь молились в часовне и велели не будить. Вот тебе вольная. Беги в город, найди себе место.
Минута прощания прошла в тишине. Затем три тени — две всадницы и одна лошадь, ведущая на привязи неподвижный сверток — растворились в предрассветном тумане.
Первые часы пути прошли в звенящем напряжении. Они ехали глухими тропами, минуя деревни. Лес обступал их со всех сторон, черный, влажный, пахнущий прелой листвой и грибами. Ветви хлестали по лицам, срывая капюшоны. Аглая, привыкшая к мягким рессорам карет, стерла ладони в кровь о поводья, но не издавала ни звука, лишь закусывала губу, когда Орлик оступался на корнях.
К полудню дождь зарядил снова. Дорога превратилась в сплошное грязевое месиво. Отец начал метаться в жару, сбрасывая с себя пледы. Его губы беззвучно шевелились — то ли молитвы, то ли проклятия.
— Нам нужно укрытие, — крикнула сквозь шум ливня Агафья, останавливая Вихря. — Иначе он сгорит в лихорадке до вечера.
Впереди, чуть в стороне от заросшего проселка, сквозь стену воды проступили очертания почерневших бревенчатых стен. Старая заброшенная охотничья заимка. Крыша провалилась внутрь, зияя дырой, как беззубым ртом, но стены стояли крепко.
Они завели лошадей внутрь, пряча их от непогоды за остатками сеновала. Внутри пахло сыростью, зверьем и запустением. Агафья расстелила на относительно сухом полу свой плащ, уложив отца. Развела крохотный огонь в проржавевшей печи-голландке, используя сухие щепки, которые нашла Аглая.
Когда маленький язычок пламени лизнул бересту, разгоняя полумрак, Аглая села напротив огня, протянув к нему окоченевшие пальцы. Она смотрела на пляшущие искры, и впервые за сутки её лицо дрогнуло. По щеке покатилась слеза, смешиваясь с дождевой водой.
— Что мы наделали, — прошептала она. — Мы беглые преступники. Бесприданницы. Батюшка умирает. Ради чего всё это, Агафья? Твоя гордость того стоила?
Агафья сидела рядом с отцом, поправляя мокрые повязки на его лбу. Она долго смотрела на желтое, осунувшееся лицо старика, на глубокие складки у рта, появившиеся там от вечного страха перед кредиторами. Затем перевела взгляд на сестру.
— Дело не в гордости, — тихо сказала она. — Дело в выборе. Вчера вечером ты сделала выбор сесть в экипаж Арбенина и уехать в золотую клетку. Я сделала выбор остаться здесь, в грязи, но свободной. Лучше замерзнуть в этой лачуге королевой, чем спать в мягкой постели Платона рабыней. Спи, Глаша. До Волги еще два дня пути.
***
Сон не принес облегчения. Аглая забылась лишь на пару часов тяжелым, свинцовым забытьем, вздрагивая от каждого треска остывающей печи. Когда она открыла глаза, в заброшенной заимке было темно — серая мгла позднего вечера просачивалась сквозь дыру в крыше. Дождь наконец прекратился, но лес наполнился другими звуками: заунывным воем ветра в трубе и далеким, леденящим душу волчьим перекликом.
Агафья сидела всё там же, у изголовья отца. Она казалась изваянием, вырезанным из серого камня. Огонь в печи почти погас, оставив лишь тускло тлеющие угли.
— Он бредил? — хриплым шепотом спросила Аглая, садясь и растирая затекшую шею.
— Тихо, — Агафья приложила палец к губам. — Слушай.
Аглая прислушалась. Сначала она слышала только стук собственного сердца, отдающийся в ушах, да фырканье лошадей в углу. Но затем до её слуха донесся другой звук. Ровный, ритмичный, неумолимый. Глухой топот копыт по раскисшей дороге. И он приближался.
Их нашли. Так быстро?
Паника ледяной иглой пронзила грудь. Платон Арбенин сдержал слово. Его ищейки шли по пятам, возможно, даже пустили по следу собак.
— Мы пропали, — выдохнула Аглая, вскакивая на ноги. Её взгляд метнулся к провалу окна, заросшему паутиной. — Они загонят нас как зверей. Нам не уйти через лес пешком с отцом.
— Через лес мы и не пойдем, — голос Агафьи оставался пугающе спокойным. Она подняла с пола тяжелый дорожный пистолет, взвесила его в руке и сунула за пояс. — Орлик захромал еще утром, Вихрь выдохнется через версту под двойным весом. У нас есть только один шанс. Разбуди отца. Поднимай его. Нужно перенести его вон туда.
Она указала на массивный дубовый стол, стоявший в самом темном углу заимки, под щелью в потолке, куда не проникал даже лунный свет.
— Ты хочешь играть с ним в прятки? — горько усмехнулась Аглая, но покорно подошла к отцу.
Едва они успели затащить старика под прикрытие тяжелой столешницы и забросать его старыми овечьими шкурами, найденными тут же, дверь в заимку содрогнулась от мощного удара снаружи. Не открылась, а именно прогнулась внутрь, словно в неё ударило тараном.
На пороге возник силуэт. Огромный, широкоплечий, закутанный в мокрый черный плащ. Вода стекала с полей его шляпы прямо на затоптанный пол. За спиной вошедшего маячили еще двое таких же мрачных фигур.
Платон вошел медленно, хозяйской походкой. Он снял шляпу и встряхнул её, осыпав паркет каплями. При свете луны, упавшем из дыры в крыше, его лицо казалось высеченным из мрамора — идеальные черты, лишенные всякого тепла. Только глаза жили своей жизнью, сканируя мрачное помещение.
— Какая убогая обстановка для дочерей столь почтенного семейства, — произнес он своим бархатным голосом, который теперь звучал как скрежет железа. — Я ожидал увидеть вас уже на переправе. Или вы решили утопиться вместе со старым греховодником?
Он сделал шаг вперед. Половые доски скрипнули под его сапогом. Взгляд скользнул по комнате, задержался на свежих отпечатках грязных башмаков, ведущих к столу в углу, и вернулся к сестрам. Аглая инстинктивно шагнула вперед, заслоняя собой импровизированную могилу отца.
— Чего ты хочешь, Платон? — её голос дрожал, но она старалась держать спину прямо. — Денег нет. Отец болен. Оставь нас гнить здесь, это будет достойная месть.
Арбенин тихо рассмеялся. Смех был сухим и опасным, как треск сухого дерева перед пожаром.
— Месть? Помилуйте, моя несостоявшаяся невеста. Мне не нужна ваша жалкая земля. Мне нужны ответы. Вы обе солгали мне в моем собственном доме. Это... неприятно. Оскорбительно. Я человек привычки, Аглая. Я привык получать то, что считаю своим. А сейчас я считаю своими вас обеих. Одну — чтобы жениться. Другую — чтобы повеселиться, наблюдая, как низко может пасть монастырская мышка ради спасения сестры.
Он двинулся к ним. Двое его людей остались у двери, отрезая путь к лошадям. Пространство комнаты вдруг стало крошечным, давящим. Аглая почувствовала запах сырой шерсти и дорогого одеколона, исходящий от незваного гостя.
Внезапно Агафья выступила из-за спины сестры. Она вышла прямо под луч лунного света, бледная, с растрепанными волосами, но смотрела на него без тени страха. Более того — в её глазах плясало безумие отчаяния, которое пугало сильнее любых криков.
— Ты ничего не получишь, — сказала она громко и четко. — Потому что тебе нечего нам предъявить. Мой отец разорился? Да. Твоя мать умерла при странных обстоятельствах? Весь уезд об этом шепчется. Но где доказательства? Где векселя? Всё сгорело бы этой ночью...
Она сделала резкий жест рукой в сторону печи. Угли внутри вспыхнули ярче от притока воздуха, на мгновение осветив её решительное лицо.
— ...если бы кто-то решил устроить здесь пожар. Случайность. Несчастный случай с разорившимся дворянином и его дочерьми. Очень трагично. Общество поплачет неделю и забудет. А вот смерть трех человек от рук разъяренного кредитора, который пришел выбивать долги силой... Это уголовное дело. Тюрьма, Платон. Сибирь. Там очень холодно зимой. Говорят, ваше прекрасное лицо покроется морщинами раньше срока.
Платон замер. Его улыбка медленно сползла с лица, сменившись выражением глубокого, искреннего удивления. Никто никогда не смел говорить с ним в таком тоне. Тем более девчонка, которую он держал на привязи своих желаний всего два дня назад.
— Ты угрожаешь *мне*? — прошипел он, делая шаг вплотную к Агафье. Теперь их разделял лишь дюйм пространства. Он навис над ней скалой. — Ты, ничтожество, смеешь ставить условия Арбенину?
Агафья не отступила. Наоборот, она приподнялась на цыпочки, приблизив свое лицо к его лицу так близко, что могла чувствовать жар его дыхания.
— Я предлагаю сделку, — выдохнула она. — Жизнь моего отца в обмен на наше молчание. Забирай свои проклятые долговые расписки, которые спрятаны в тайнике отцовского кабинета под третьей половицей слева от камина. Забирай всё золото, что осталось в доме. И исчезни. Навсегда. Если я хоть раз снова услышу имя Арбенин в связи с нашей семьей, эти письма окажутся на столе у губернатора прежде, чем солнце сядет.
Наступила звенящая тишина, нарушаемая лишь завыванием ветра. Платон смотрел в упор в дерзкие серые глаза. Он видел там сумасшествие, страх и сталь одновременно. Эта девушка была опасна. Она играла с огнем в доме, полном сухого дерева, и готова была сгореть сама, лишь бы опалить ему крылья.
Его тяжелая ладонь медленно поднялась. Аглая вскрикнула, ожидая удара. Но Платон не ударил. Он осторожно, почти нежно взял выбившуюся из прически Агафьи влажную прядь волос и пропустил её между пальцами.
— Какой интересный поворот, — протянул он совсем другим, тихим голосом. — Оказывается, агнец умеет кусаться. Хорошо. Сделка принята. Завтра мои люди будут в вашем имении. Я заберу бумаги.
Он отпустил её волосы и отвернулся, возвращаясь к своему привычному высокомерию.
— Но запомни, Агафья. Долги бывают денежными. А бывают иными. Ты спасла свою семью сегодня ценой моей гордости. Этот счет открыт. Я вернусь за оплатой. Рано или поздно.
Не дожидаясь ответа, он натянул шляпу и вышел в ночь. Его спутники бесшумно последовали за ним. Дверь осталась приоткрытой, впуская холодный ночной воздух и запах опасности.
Сёстры стояли неподвижно еще несколько минут, слушая, как удаляется топот копыт. Затем Аглая медленно сползла по стене на пол, закрыв лицо руками. Из её груди вырвалось рыдание — громкое, истеричное...
Агафья стояла посреди разгромленной заимки, глядя на закрытую дверь. Победа пахла гарью, сыростью и медной монетой страха. Она выиграла этот бой, но война только началась.
***
Тишина, оставшаяся после ухода Арбенина, оказалась тяжелее его присутствия. Она давила на плечи, оседала в легких сыростью гнилого дерева. Аглая продолжала содрогаться от беззвучных рыданий на полу, её плечи ходили ходуном. Агафья стояла неподвижно, глядя на щель под дверью, словно ожидая, что тьма снаружи просочится внутрь и поглотит их.
Первым звуком, нарушившим это оцепенение, стал тяжелый, клокочущий вздох из-под стола. Отец.
Агафья очнулась. Словно вынырнув из ледяной воды, она бросилась к старику, отбросив в сторону тяжелые шкуры. Глаза отца были открыты, но смотрели сквозь неё — мутные, полные боли и непонимания. Его лицо приобрело землистый оттенок, а по подбородку стекала тонкая струйка слюны. Правая рука, которой он так отчаянно цеплялся за жизнь еще час назад, теперь безжизненно лежала вдоль тела.
— Папенька? — Агафья коснулась его щеки. Кожа была холодной и липкой. — Тише, родненький, мы здесь. Мы увезем вас...
Старик издал булькающий звук. Его единственный здоровый глаз с мольбой смотрел на младшую дочь. Он всё понимал. Понимал, какую цену она заплатила за эти минуты его жизни. Уголки его губ дрогнули в попытке улыбнуться, но вместо этого лишь перекосились в гримасе страдания. Он попытался поднять здоровую руку, чтобы благословить её или перекрестить, но пальцы лишь слабо царапнули воротник рубахи.
Аглая затихла, услышав этот звук. Медленно подняв голову, она посмотрела на сестру, склонившуюся над отцом. В глазах старшей сестры плескался ужас совершенно иного рода — животный страх перед смертью, которая сейчас разворачивала свои крылья прямо у их ног.
— Он... умирает? — прошептала Аглая, отползая в тень.
— Ему нужен лекарь! Нужен покой! — голос Агафьи сорвался на крик отчаяния. Она начала бестолково метаться по заимке, хватая то плед, то пустой стакан. — Орлик! Нужно посадить его на Орлика! Я поведу в поводу!
Она обернулась к столу. Платон забрал не только бумаги. Уходя, двое его людей молча, с пугающей деловитостью, срезали притороченные к седлам переметные сумы. Их кошельки, запас пороха, еда — всё исчезло. Они оставили им ровно столько, чтобы те могли умереть в лесу от голода, если лошади падут.
— Денег нет, — глухо констатировала Агафья, обшаривая пустые карманы своего платья. — Ничего нет. До Волги тридцать верст. Через бурелом. Он не доживет до рассвета.
Внезапно решение пришло само собой. Оно было простым, страшным и единственно верным. Агафья подошла к Аглае, опустилась перед ней на колени и взяла её ледяные руки в свои. Хватка была железной.
— Слушай меня внимательно, сестра. Ты поедешь одна.
Аглая замотала головой, пытаясь вырвать руки.
— Я не брошу тебя. И папеньку я не оставлю здесь, как падаль...
— Ты не поняла, — перебила Агафья. Её глаза горели сухим, лихорадочным огнем. — Вы поедете вместе. Прямо сейчас. Садись на Орлика, бери Вихря в повод. Привяжешь отца к своему седлу. Скачи во весь опор к дяде Савве. Не останавливайся, даже если ветки будут хлестать по лицу. Если лошадь падет — иди пешком. Но ты должна добраться до скита. Там безопасно. Там схима лечит лучше любых докторов.
— А ты? — выдохнула Аглая.
— А я останусь здесь, — просто ответила Агафья. — Посмотри на следы. Их трое. Лошади утопали в грязи. Когда взойдет солнце, управляющий отправит людей искать нас по дорогам. Или сам Платон решит проверить, не обманули ли мы его с тайником. Если они найдут эту лачугу пустой, они решат, что мы ушли лесом на север. Они разделятся. Это даст вам хотя бы два часа форы.
Она говорила быстро, четко, раскладывая смерть на цифры и вероятности.
-Я задержу их здесь разговорами, скажу, что вы свернули на старую егерскую тропу к болотам. Я выиграю для вас время. Ступай.
Это был бунт покорности. Та самая монастырская мышка, которую высмеивала Аглая, вдруг проявила волю куда более жесткую, чем светская дерзость сестры. Агафья принимала на себя самый страшный грех — ложь ради спасения ближних.
Аглая смотрела на неё расширенными глазами. Вся её прежняя капризность, зависть к красоте жениха и жалобы на судьбу испарились, смытые холодным потом ужаса. Перед ней сидела не сестра, а вестница рока.
— Нет, — твердо сказала Аглая, поднимаясь на ноги. Впервые в жизни она приняла взрослое решение сама. — Мы сделаем иначе.
Она подошла к печи. Угли почти погасли, но внутри еще теплился жар. Аглая схватила кочергу, валявшуюся у входа, и с неожиданной силой подделла одну из половиц. Дерево затрещало. Еще несколько ударов — и старая доска поддалась, открывая темную нишу. Запустив туда руку по локоть, она зашарила в пыли.
— Третья слева от камина... — пробормотала она, цитируя слова сестры, сказанные Платону. — Ты солгала ему. Тайник справа.
Её пальцы наткнулись на край промасленного холста. Она дернула. На свет показался тяжелый кожаный мешок, перевязанный бечевкой, и сверток, завернутый в промасленную кожу. Аглая развернула его. Внутри тускло блеснула сталь «пепербокса» и плотная пачка бумаг, перехваченная лентой.
— Что ты делаешь?! — вскинулась Агафья. — Нельзя брать это! Это улики против него! Если мы заберем деньги, он придет за нами с ножом!
— Он придет в любом случае, — отрезала Аглая, торопливо пряча оружие за пазуху. Деньги она сунула за голенище сапога. — Раз он знает про тайник, он перевернет дом вверх дном. Мы не можем оставить ему наше золото. Это выкуп. За отца. За нас. Теперь садись на второго коня. Мы едем втроем. Попробуем привязать носилки между лошадьми. Управимся.
Спорить было некогда. С каждой минутой небо на востоке серело всё отчетливее. Они работали как проклятые: сдирали остатки ткани со стен, мастерили грубые вязи, пытались устроить бесчувственное тело отца так, чтобы оно не соскользнуло при скачке.
Когда первые лучи бледного солнца прорезали верхушки сосен, три темные фигуры выехали из заброшенной заимки. Впереди ехала Аглая, низко пригнувшись к шее Орлика, её лицо превратилось в застывшую маску решимости. Позади, ведя в поводу тяжело ступающего Вихря, на котором покачивалось укрытое рогожей тело барина, ехала Агафья.
На душе у младшей сестры было невыносимо пусто. Она оглянулась на черный провал двери заимки. Где-то там, среди гнилых стен, остался дух их старого дома и осколки той жизни, где самой большой проблемой был выбор платья для бала.
Платон сдержал слово. Охота началась. Только теперь роли поменялись: загнанными зверями стали все трое.
***
Дорога к скиту превратилась в пытку, растянутую во времени. Лес встречал их неприветливо: вековые ели смыкались над головой плотным куполом, не пропуская солнце, отчего под копытами лошадей даже в полдень стоял сизый сумрак. Орлик и Вихрь, загнанные еще со вчерашнего дня, шли из последних сил. Их бока тяжело вздымались, а с удил хлопьями падала пена.
Отец больше не приходил в сознание. Его тело, привязанное между двумя лошадьми на импровизированных носилках из еловых лап и ремней, казалось сделанным из воска — таким же желтым и неподвижным. Аглая правила впереди, превозмогая боль в стертых до мяса ладонях. Она ни разу не обернулась. Её спина была прямой, как натянутая струна, но Агафья, едущая позади, видела, как мелко дрожат плечи сестры. Это был не холод. Это было крушение мира.
К вечеру второго дня они вышли к Волге. Река встретила их свинцовым простором и пронизывающим ветром. Вода поднялась после дождей, подмывая глинистые берега. Скит дяди Саввы находился на противоположной стороне, у подножия Белой горы, но паромная переправа стояла пустая. Старик-паромщик сбежал от непогоды в деревню, забрав лодку.
— Мы не переберемся вплавь, — хрипло сказала Аглая, осматривая бурлящую воду. — Течение слишком сильное. Нас затянет под коряги.
— Есть брод выше по течению, — отозвалась Агафья, указывая на едва заметную тропу, уходящую в камыши. — Егерский путь. Но там топь. Если лошадь оступится...
Они выбрали топь. Шли пешком, ведя коней в поводу. Вода ледяными тисками сжимала ноги выше колен. Дно чавкало, пытаясь стянуть сапоги. Отец тихо застонал, когда носилки накренились, проходя через поваленное дерево.
Аглая остановилась. Обернувшись, она посмотрела на сестру взглядом, полным безумной усталости.
— Он умрет здесь, — произнесла она безжизненно. — Из-за меня. Из-за моей глупости. Я должна была выйти за него. Одной испорченной жизнью меньше, чем тремя.
Агафья хотела возразить, подбодрить её, но слова застряли в горле. Потому что в этот момент тишину древнего леса разорвал звук, который они оба знали слишком хорошо — отрывистый, злой лай гончих псов. И он был совсем близко, за следующим поворотом реки.
Платон сдержал слово. Он не стал ждать утра.
— Бросай всё! — крикнула Агафья, выхватывая пистолет. — Отвязывай отца! Прячься в камышах!
— Они найдут нас по запаху, — мертвым голосом ответила Аглая. — Собаки возьмут след.
Топот копыт нарастал. Слышался треск ломаемых веток — всадники гнали напрямик, не разбирая дороги. У них не было шансов спрятаться на открытом берегу.
И тогда Агафья сделала то единственное, что могла сделать послушница, чья вера столкнулась с жестокостью мирян. Она шагнула вперед, заслоняя собой узкую тропу, положила руку на грудь отцу, словно благословляя его на смерть, и начала читать «Отче наш». Громко. На весь лес. Её голос звучал чисто и страшно в наступающих сумерках.
Из-за поворота вырвались трое всадников. Впереди на вороном жеребце летел Платон. Его лицо было искажено азартом погони, волосы растрепались. За ним держались двое егерей с ружьями наперевес. Гончие, огромные черные волкодавы, рванулись вперед, учуяв добычу, но замерли в пяти шагах от Агафьи, жалобно заскулив и прижав уши к земле. Животные чувствовали святость или безумие, исходящее от девушки в мокрой одежде, стоящей перед ними подобно иконе.
— Какое благочестие, — усмехнулся Платон, осаживая коня. Конь захрапел, косясь черным глазом на старика, лежащего на земле. — Решила помолиться перед смертью? Или надеешься, что Господь поразит меня молнией?
Он спешился медленно, картинно. Подошел ближе. Двое его людей остались в седлах, перекрыв пути к отступлению.
— Ты проиграла партию, мышка. Фигуры покинули доску. Осталась только ты. Мой выигрыш.
Его рука метнулась вперед. Он не собирался доставать оружие — он хотел схватить её за горло, сломать эту гордую шею своими пальцами. Но Агафья ждала этого движения. Она не двинулась с места, лишь опустила взгляд чуть ниже.
Выстрел ударил по ушам оглушительно, расколов вечернюю тишину. Пуля вошла Платону точно в левое плечо. Не смертельно, но достаточно болезненно, чтобы отбросить его назад на несколько шагов. Густой бархат его сюртука мгновенно потемнел от крови.
Все оцепенели. Даже собаки перестали скулить. Платон смотрел на свою окровавленную руку неверяще, словно не понимая, откуда взялась эта дыра в теле. Затем его взгляд метнулся за спину Агафьи.
Аглая стояла, широко расставив ноги для упора. Дымился ствол тяжелого отцовского «пепербокса», направленного прямо в голову Арбенину. Лицо старшей сестры было совершенно спокойным. Маска светской дамы окончательно слетела, обнажив суть — дочь своего отца, готовая убивать за свое золото.
— Еще один шаг, — ровным голосом произнесла Аглая, взводя курки на оставшихся пяти стволах. Звук получился сухим и очень убедительным. — И я превращу твою красивую голову в решето. Оставь нас. Деньги твои мы привезем сами. Через три дня. К старой мельнице у Лисьего оврага. Приезжай один. Попробуешь привести своих псов — первая пуля достанется тебе в колено. Будешь ползать остаток жизни.
Платон прижал раненую руку к груди. По его лицу тек пот, смешиваясь с дождевой водой. Ярость в его глазах боролась с инстинктом самосохранения. Он проиграл дважды: сначала позволил девчонке диктовать условия, теперь получил свинец вместо покорности. Но пять направленных на него стволов были весомым аргументом.
— Три дня, — процедил он сквозь зубы. — Мельница. Если обманете... если это ловушка...
— Тогда ты никогда не узнаешь, где остальное золото, — закончила за него Аглая. — Пшел вон.
Всадники медлили секунду, оценивая ситуацию. Затем Платон резко развернулся, здоровой рукой взлетел в седло. Кровь капала с его пальцев на влажную землю, оставляя темные точки.
— До встречи, *ma chère*, — бросил он Агафье, криво усмехнувшись, и дал шпоры коню. Свита последовала за ним. Вскоре стих и удаляющийся галоп, и визг разочарованных собак.
Тишина вернулась. Но она уже не казалась спасительной. Она звенела напряжением.
Аглая бросила пистолет и упала на колени рядом с отцом, плача уже открыто, некрасиво содрогаясь всем телом. Выстрел выплеснул из неё всю ярость, оставив только страх.
Агафья подошла к ней и опустилась в грязь. Она обняла сестру за плечи, прижимая к себе. Её собственная ряса промокла насквозь и стала тяжелой, как кольчуга. Где-то высоко в кронах деревьев встревоженно кричали птицы.
— Тише, — прошептала Агафья в мокрые волосы сестры. — Тише. Теперь нам нужно просто выжить эти три дня.
***
Три дня растянулись в вечность, наполненную запахом прелой листвы и гниющего дерева. Они шли вдоль берега Волги, избегая открытых мест и дорог. Аглая вела себя как автомат: она не спала, почти не ела, её глаза лихорадочно блестели от недосыпа и постоянной оглядки назад. Она несла «пепербокс» наготове, и палец постоянно лежал на спусковом крючке. Агафья же погрузилась в странное состояние отрешенности. Страх никуда не исчез, но он замерз внутри неё, превратившись в ледяной стержень, который теперь держал её спину прямо.
На рассвете четвертого дня они увидели его — почерневший от времени частокол старообрядческого скита. Он вырастал из тумана внезапно, словно мираж, рожденный отчаянием. Никаких золотых куполов, никакого благолепия официальной церкви. Только суровые бревна, крытые замшелым дерном, да тяжелый запах печного дыма и горящего воска.
Их заметили издалека. Тяжелые ворота со скрипом приоткрылись, и на дорогу вышел высокий седобородый старец в черном подряснике. Дядя Савва мало походил на брата своего — годы аскезы иссушили его тело, сделав похожим на узловатый корень старого дуба. Но когда его выцветшие глаза остановились на носилках с братом, морщины на лице старика дрогнули.
— Гришка... Брательник, — выдохнул он, опираясь на посох.
Встречу омрачало лишь одно обстоятельство. Скит оказался пуст.
— Мор прошел по нашим заимкам месяц назад, — глухо рассказывал дядя Савва, пока они укладывали отца на широкую лавку в самой теплой келье. — Кто Богу душу отдал, кто вниз по реке ушел, ближе к людям. Остались только я да старый Еремей, что пчел держит. Места много, хорониться есть где. Да только лечить твоего батюшку некому, девонька. Я могу молитву прочесть, а кровь остановить или жилу вправить — то мне не дано.
Отец лежал пластом. Его дыхание стало поверхностным, прерывистым, в груди клокотало. Лицо приобрело восковой оттенок, свойственный умирающим. Время работало против них.
Аглая сидела у изголовья, сжимая руку отца. За эти дни она осунулась, под глазами залегли черные тени. Когда дядя Савва отошел за травяным отваром, она подняла взгляд на сестру.
— Три дня прошли, — прошептала она одними губами. — Сегодня вечером. Если мы не появимся на мельнице, он начнет искать нас всерьез. И найдет здесь. У него пять стволов и собаки. У меня один пистолет и шесть пуль. Нас убьют вместе с дядей.
Агафья стояла у маленького слюдяного оконца, глядя на серый дождь, снова зарядивший с утра. Она смотрела на капли, стекающие по мутному стеклу, и впервые за долгое время позволила себе почувствовать усталость. План рушился. Спасение превратилось в отсрочку казни.
— Мы отдадим ему золото, — сказала Агафья, поворачиваясь. — Всё до копейки. Попросим дать нам лошадей и уйти.
Аглая горько рассмеялась. Смех перешел в кашель.
— Ты всё еще ничего не поняла в людях, сестра? Платону Арбенину не нужны деньги. Ему нужно сломать того, кто посмел ему перечеркнуть игру. Если мы просто отдадим выкуп, он заберет его, а потом вернется сюда ради удовольствия посмотреть, как мы будем молить о смерти. Нет. На мельницу пойду я.
— Исключено! — Агафья шагнула к ней. — Он знает тебя. В тебе нет той злости, которая была во мне тогда. Он почувствует твой страх и разорвет тебя прежде, чем ты успеешь взвести курок.
— Зато во мне есть отцовская жадность, — жестко парировала Аглая. — Я сыграю роль обманутой наследницы. Скажу, что отец умер в пути, что я схоронила его в лесу, а золото спрятала в другом месте. Потребую гарантий. Буду торговаться. Это задержит его. А ты тем временем...
Она кивнула в сторону двери, ведущей во внутренний дворик скита.
— Старая лодка-долбленка привязана у мостков. Вода сейчас высокая. Если идти по течению, через три часа будешь в рыбачьем поселке. Там живет фельдшер, Михалыч. Говорят, он режет людей по живому так, что те даже не кричат. Возьми одну лошадь, возьми часть денег — ровно столько, сколько стоит вызов врача из города. И лети стрелой. Я выиграю для тебя ночь. Может быть, две. Больше я не дам.
Это был приговор. Разделение. Одна должна была спуститься в ад переговоров с хищником, другая — рисковать жизнью в ледяной воде ради призрачной надежды спасти тело отца.
Вечером, когда сумерки сгустились над Волгой, превращая воду в расплавленный свинец, они стояли у ворот. Отец забылся тяжелым сном, издавая тихий хрип. Дядя Савва перекрестил обеих девушек широким, размашистым знамением.
— Храни вас Заступница, чада. Помните: плоть тленна, душа вечна. Не погубите душу свою ни злобой, ни трусостью.
Агафья обняла сестру крепко, до хруста в костях. От Аглаи пахло гарью, сыростью и железом пистолета.
— Если услышишь выстрелы раньше полуночи, — шепнула ей на ухо Аглая, отстраняясь, — бери отца и беги через черный ход к болотам. Не ищи меня.
Они расцепили руки. Аглая поправила на плечах тяжелый мужской плащ, надвинула капюшон на самые глаза, пряча лицо, и растворилась в темноте леса, направляясь к Лисьему оврагу. Её силуэт был прямым и твердым, совсем не похожим на сгорбленную фигуру беглянки.
Агафья осталась одна. Она постояла мгновение, вслушиваясь в тишину, затем отвязала старую лодку. Забираться внутрь было страшно — утлое суденышко казалось щепкой в огромном теле реки. Девушка взяла единственное весло, оттолкнулась от берега и поплыла навстречу ночи. Позади остался теплый свет окна кельи, впереди — непроглядная тьма осенней воды.
Продолжение следует...