Старая водяная мельница у Лисьего оврага выглядела в лунном свете как скелет гигантского зверя, выброшенный на берег временем. Огромное деревянное колесо давно остановилось, его лопасти поросли зеленой слизью и мхом. Река здесь сужалась, течение было быстрым и черным, а воздух пах стоялой водой, мокрым камнем и ржавчиной.
Аглая привязала лошадь в густом ельнике за полверсты до места. Последние сто шагов она прошла пешком, ступая бесшумно, как учила её Агафья. Плащ она оставила на ветке — он бы только мешал движениям. Теперь на ней было лишь простое темное платье, которое не шуршало при ходьбе. «Пепербокс» тяжелой ледяной глыбой холодил живот под корсетом.
Она пришла раньше назначенного времени. Платона еще не было. Аглая заняла позицию на втором ярусе мельницы, среди прогнивших стропил, откуда открывался идеальный обзор на единственный подход по тропе. Холодный камень впивался в колени сквозь тонкую ткань. Она старалась дышать ровно, но сердце колотилось где-то в горле, отдаваясь пульсацией в висках.
Прошел час. Луна скрылась за набежавшей тучей, погрузив мир во мрак. Внезапно внизу раздался плеск воды и фырканье лошади. На поляну выехал всадник.
Это был не Платон.
Фигура была массивнее, сутулее, а вместо элегантного сюртука на ней топорщился грубый суконный армяк. Человек тяжело спрыгнул с седла прямо в грязь, бросил поводья и заковылял к входу в мельницу, опираясь на толстую суковатую палку. Это был управляющий их имением, Прохор. Тот самый, которого отец всегда считал тупым исполнителем.
— Эй! — хрипло крикнул он в темноту проема. — Я один, как велено! Где хозяйка?
Аглая замерла, чувствуя, как кровь отливает от лица. Засада? Или Арбенин решил использовать пешку?
Она медленно спустилась по скрипучей лестнице, держа пистолет обеими руками. Ствол смотрел точно в грудь управляющему.
— Ты предатель, — голос её прозвучал глухо из-под надвинутого капюшона. — Где твой хозяин?
Прохор вздрогнул от неожиданности, слепо щурясь в темноте. Он поднял руки ладонями вперед, показывая, что безоружен.
— Никак нет, барышня! Христом Богом клянусь! Барин Платон Николаич меня самого едва не запорол насмерть третьего дня! Сказал, что это я вас упустил, когда вы из кабинета отца бумаги выносили! Еле ноги унес...
— Сначала правду, — Аглая взвела курок. Щелчок металла о металл эхом отразился от каменных стен. — Зачем ты здесь?
— Так ведь барин мне жизнь сломал! — затрясся Прохор, и по его небритому лицу покатились слезы страха и злобы. — Выгнал без выходного пособия, сказал, что я соучастник вашего воровства! Мне теперь хоть в петлю, хоть в Сибирь! Я пришел сказать: не ходите на встречу. Там западня. Господин Арбенин ждать не будет. Как только вы отдадите золото первому встречному, мои бывшие люди ударят вас сзади кистенем. Им приказано забрать деньги, а вас... ну, концы в воду. Барину свидетели ни к чему.
Слова управляющего были похожи на правду. Слишком много отчаяния было в его глазах. Но доверять ему означало подписать себе приговор.
— Где они прячутся? — спросила Аглая, не опуская оружия.
— За старой плотиной. Там промоина есть, кусты густые. Их трое. Сам барин остался в усадьбе, прислал своих шакалов...
В этот момент тишину ночи разорвал звук, который никак не мог принадлежать человеку или зверю. Это был сухой, ритмичный стук копыт. Один всадник. И он приближался стремительно, галопом, не скрываясь.
Прохор побледнел и метнулся к своей лошади.
— Уезжайте, барышня! Бегите! Они уже близко!
Но Аглая не двинулась с места. Она смотрела на поворот тропы. Шагов за десять до входа на поляну всадник осадил коня так резко, что животное поднялось на дыбы, роняя с удил хлопья пены.
На поляну въехал Платон Арбенин. Его вороной жеребец плясал под ним, перебирая ногами. Сам Платон сидел в седле идеально прямо, несмотря на то, что левая рука была плотно примотана к груди грязной окровавленной тряпкой. Лицо его было бледным, но глаза сверкали лихорадочным, нездоровым блеском. Он увидел фигуру Аглаи у входа в мельницу, и его губы растянулись в знакомой хищной усмешке.
— Браво, — произнес он, даже не пытаясь спешиться. — Какой великолепный спектакль. Значит, моя официальная невеста решила поиграть в разбойницу с большой дороги? А где же твоя благочестивая сестрица? Неужели промочила ножки в Волге?
Его взгляд скользнул мимо Аглаи, цепко ощупывая тени внутри мельницы. Он искал вторую цель.
— Выходи, мышка, — крикнул он в темноту. — Хватит прятаться. Твой черед стоять на свету. Обещаю, сегодня я буду джентльменом. Почти.
Аглая крепче сжала рукоять пистолета. План рушился. Западня оказалась правдой, но ловушкой для них самих. Управляющий сделал резкое движение, пытаясь вскочить в седло, надеясь скрыться в суматохе, но Аглая молниеносно развернулась. Грохот выстрела оглушил её саму. Пуля вошла Прохору в бедро. Он рухнул в грязь с воплем боли, схватившись за ногу.
— Стоять! — рявкнула Аглая, снова направляя дымящийся ствол на Платона. — Слезай с коня. Медленно. И брось оружие.
Платон перестал улыбаться. Его лицо превратилось в маску холодного бешенства. Раненая рука причиняла ему адскую боль, и эта боль требовала выхода.
— Девочка забыла свое место, — процедил он.
Одним резким движением он перекинул правую ногу через шею коня и соскользнул вниз, встав между своим животным и стеной мельницы — защищенный фланг. В правой руке, целой и твердой, блеснуло узкое лезвие ножа, выхваченное из-за голенища сапога.
— Отдай сумку, дура. И, возможно, я позволю тебе жить достаточно долго, чтобы увидеть, как сгниет твой отец.
Из кустов за спиной Арбенина послышался тихий свист. Двое егерей услышали выстрел и начали обходить поляну, беря Аглаю в клещи. Время слов закончилось.
***
Ситуация схлопнулась до размеров бойницы в крепостной стене. Платон стоял впереди, играя ножом — лезвие тускло поблескивало в лунном свете, выписывая ленивые восьмерки в воздухе. Справа и слева из темноты уже слышался треск валежника: егеря заходили с флангов, уверенные в своем численном превосходстве. Позади тяжело ворочался в грязи раненый Прохор, его стоны действовали на нервы хуже комариного писка.
Аглая стояла неподвижно. Её мозг работал с холодной ясностью часового механизма. «Пепербокс» был тяжелым, медленным в перезарядке, но у неё было шесть шансов. Она не имела права промахнуться.
— Брось игрушку, Аглая, — голос Платона звучал почти ласково, если бы не хриплые нотки боли. — Ты никогда не убивала человека. Твоя рука дрогнет. А моя — нет.
Вместо ответа она нажала на спусковой крючок первой спицы.
Грохот выстрела разорвал ночную тишину. Пуля ударила точно в грудь коня Платона. Огромное животное издало дикое ржание, вскинулось на дыбы и рухнуло набок, придавливая своим весом правую ногу хозяина.
Платон закричал — страшно, по-звериному. Нож выпал из его руки и со звоном упал на камни. Он забился под бьющейся в агонии лошадью, пытаясь высвободить раздробленную голень.
Это подарило ей полторы секунды. Не оборачиваясь, Аглая резко присела, развернувшись вокруг своей оси. Выстрел номер два ушел вправо. Разбойник, подобравшийся слишком близко к каменной кладке, выронил дубинку и схватился за простреленное плечо.
Третья вспышка осветила левый фланг. Второй егерь оказался умнее — он прятался за толстой старой липой. Пуля лишь выбила щепу из коры прямо над его головой, заставив отшатнуться в темноту.
Четвертая грань барабана повернулась со щелчком. Аглая перекатилась по земле, уходя с линии огня невидимого стрелка, и выпустила заряд в управляющего. Прохор затих, свернувшись клубком. Ранение в бедре лишило его желания геройствовать.
Теперь оставались двое: покалеченный Арбенин и тень за деревом. Патронов осталось всего два.
Она метнулась к ближайшему штабелю гнилых бревен, служивших подпорками для крыши. В этот момент из-за липы наконец-то громыхнул ответный выстрел. Пуля взвизгнула у самого уха, осыпав лицо древесной трухой. Стрелок пристрелялся.
Аглая прижалась спиной к холодному камню мельницы. Сердце грохотало так, что заглушало даже шум воды в реке. Она зажала «пепербокс» обеими руками, выдохнула остатки воздуха и выглянула ровно на мгновение.
Выстрелила в пятый раз.
Раздался короткий вскрик. Тень за деревом исчезла. Попала или спугнула — разбираться было некогда.
Остался один патрон. И враг, который всё ещё представлял смертельную угрозу, несмотря на раздавленную ногу.
Аглая шагнула вперед, выходя на открытое пространство перед входом. Луна вышла из-за туч, заливая поляну мертвенно-бледным светом. Платон перестал кричать. Он лежал на спине рядом с тушей своего коня, глядя на неё снизу вверх. Его лицо блестело от пота и слез боли, светлые волосы слиплись, фрак превратился в лохмотья. Сейчас он выглядел не хищником, а загнанным зверем, попавшим в капкан.
Но в его глазах горел тот же самый ледяной огонь безумия.
— У тебя... остался последний шанс... бросить оружие... — просипел он. Правая рука медленно, дюйм за дюймом, ползла по земле назад, к поясу, где наверняка скрывался второй пистолет или кинжал.
Аглая подняла свой шестизарядник. Курок сухо щелкнул, становясь на боевой взвод. Дуло смотрело прямо между глаз Арбенина.
— Я бросила свою жизнь три дня назад, когда решила спасти сестру, — тихо сказала она. — Сегодня я просто заберу твою в счет долга.
Её палец начал давить на спуск. Время растянулось в бесконечную нить. Она видела каждую пору на лице Платона, видела, как расширяются его зрачки от ужаса неминуемой смерти. Это было страшнее, чем смотреть в дуло чужого ружья. Смотреть в глаза тому, кого ты собираешься убить.
Внезапно откуда-то сверху, с прогнивших стропил второго яруса, куда Аглая поднималась вначале, послышался тихий свист рассекаемого воздуха. Что-то тяжелое и массивное обрушилось вниз быстрее мысли.
Платон тоже услышал звук. Инстинкт самосохранения сработал лучше разума. Вместо того чтобы тянуться к оружию, он изо всех сил дернулся в сторону, отталкиваясь здоровой ногой и плечом от земли. Он буквально выполз из-под падающего предмета.
Огромная деревянная шестерня главного вала, проржавевшая и тяжелая, как могильная плита, рухнула точно туда, где только что лежал Арбенин. Каменное основание пола содрогнулось. Дерево с треском раскололось пополам, засыпая всё вокруг облаком пыли и сухой гнилью.
Когда пыль начала оседать, Аглая увидела фигуру, стоящую на краю разбитой площадки верхнего яруса. Силуэт был женским, тонким, окутанным мраком. Агафья спустилась оттуда бесшумно, словно призрак. В руках она держала оборванный канат, которым, видимо, и сбросила смерть на их врага.
Платон сидел в пяти шагах от них, привалившись к туше мертвой лошади. Его трясло. Он перевел взгляд с обломков шестерни на двух сестер, стоящих плечом к плечу с дымящимся оружием. Впервые за всё время знакомства с ними в его глазах отразился не азарт охотника, а холодный, расчетливый страх перед силой, которую невозможно купить или запугать.
— Семейный подряд? — прохрипел он, криво усмехаясь разбитыми губами. Кровь сочилась сквозь повязку на плече. — Как трогательно.
Из кустов больше никто не стрелял. Егеря либо бежали, услышав падение такой массы дерева, либо были выведены из строя. Бой закончился.
***
Тишина, наступившая после грохота падающей шестерни, казалась плотной и тяжелой, как мокрый войлок. Она давила на уши, заглушая даже стоны раненого управляющего в кустах. Лунный свет теперь падал сквозь пролом в крыше прямо на центр поляны, освещая сюрреалистичную картину: мертвую лошадь, расколотое дерево и трех человек, застывших посреди этого хаоса.
Аглая медленно опустила дымящийся «пепербокс». Руки её не дрожали, но внутри всё превратилось в звенящую пустоту. Она смотрела на сестру, стоящую на краю обрыва второго яруса. Агафья выглядела как вестница смерти — бледная, с черными тенями под глазами, в промокшем платье, прилипшем к телу. Но именно от неё исходило то жуткое спокойствие, которое всегда пугало Аглаю больше любых истерик.
— Ты должна была ехать за врачом, — вместо приветствия сказала Аглая. Её голос звучал хрипло.
— Я встретила его по пути, — ровным голосом ответила Агафья. Она спустилась вниз по скрипучей лестнице, двигаясь механически. — Михалыч уже седлал телегу. Он будет у дяди Саввы к рассвету. Отцу нужен покой, а не мои молитвы над холодной водой. Мы выиграли время.
Она остановилась рядом с сестрой, глядя сверху вниз на Платона Арбенина. Тот пытался подняться, упираясь здоровой рукой в грязь, но сломанная нога не держала вес тела. Каждый раз он тяжело оседал обратно, шипя от боли.
Платон поднял голову. Увидев обеих сестер вместе, он наконец-то сложил воедино все кусочки пазла: странное поведение на балу, выстрелы из двух разных точек (одна из которых явно была женской), слишком дерзкие речи младшей. Его лицо исказилось не столько от физической муки, сколько от осознания собственного унижения. Две девчонки переиграли егоиспользуя его же тактику против него самого.
— Где золото? — спросил он, переводя взгляд с одного лица на другое. В его глазах не было страха смерти, только бешеная ярость проигравшего игрока.
— Там, где твои люди никогда его не найдут, — отрезала Аглая. Она шагнула вперед и без замаха, брезгливо ткнула мыском ботинка в его разбитое колено. Платон взвыл, подавившись собственным криком. — Не смей торговаться, зверь. Твои шакалы разбежались. Ты один. И ты проиграл.
Агафья положила руку на плечо сестры, останавливая её.
— Оставь его, Глаша. Это того не стоит.
Она подошла к брату своему врага — Прохору. Управляющий был жив, хотя потерял много крови. Пуля задела мышцу, не тронув кость. Страх в его глазах сменился животным ужасом перед расправой.
— Ты пойдешь пешком до ближайшей деревни, — сказала Агафья, присаживаясь перед ним на корточки. Голос её звучал тихо, но не оставлял места для возражений. — Расскажешь всем, что барышня Аглая сошла с ума от горя и перестреляла свиту своего жениха, когда те попытались забрать векселя силой. Скажешь, что хозяин сбежал, боясь правосудия. Если хоть слово скажешь о ските или нашем отце... дядя Савва найдет тебя и на дне Волги. Понял?
Прохор часто-часто закивал, пытаясь отползти назад, прочь от этих страшных глаз.
Тем временем Платон, опираясь на здоровую ногу и обломок толстой ветки как на костыль, сумел принять вертикальное положение. Он стоял шатаясь, похожий на сломанную марионетку. Его фрак превратился в лохмотья, шляпа потерялась, волосы были забиты грязью и кровью.
— Вы думаете, это конец? — просипел он, сплевывая кровавую слюну. — Думаете, фамилия Арбенин просто исчезнет с карты губернии? Вы подписали себе приговор. Мой род помнит долги столетиями. Вас будут искать жандармы, каторжники и наемники. Вам некуда бежать.
— Значит, будем учиться жить так, чтобы нас никто не нашел, — спокойно ответила Агафья. Она сняла с себя тяжелый шерстяной платок и бросила его к ногам Платона. — Замотай ногу. Иначе замерзнешь здесь до утра. Конь твой издох, идти далеко.
Платон посмотрел на кусок шерсти, затем на девушку. В его взгляде промелькнуло нечто, близкое к изумлению. Он ожидал плевка в лицо, удара прикладом, торжествующего смеха. Но никак не жалости от той, чью жизнь он разрушил.
— Оставьте меня здесь, — вдруг сказал он совсем другим, глухим голосом. Без угроз. — С такой раной мне не дойти. Лучше быстрая смерть от вашей руки, чем медленная от волков или лихорадки.
Аглая фыркнула, перезаряжая пистолет. Шомпол со звонким щелчком встал на место.
— Много чести. Ползи сам. Или молись, чтобы твоя матушка снарядила спасательную экспедицию раньше, чем запах падали привлечет лисиц.
Они забрали сумку с золотом, которую бросил Прохор. Вес металла приятно оттягивал плечи — это был их единственный щит и меч в предстоящем изгнании.
Уходили они молча. Агафья шла впереди, проверяя тропу. Аглая замыкала шествие, держа оружие наготове и периодически оглядываясь. Они ждали выстрела в спину, броска ножа, топота копыт погони. Но лес оставался тихим. Платон Арбенин остался стоять там, под луной, среди руин старой мельницы, прижимая к груди чужой шерстяной платок. Он не стал стрелять им вслед. Возможно, впервые в жизни расчетливый ум хищника уступил место чему-то иному — уважению к силе, которая оказалась древнее и опаснее его собственной злобы.
Когда фигуры сестер скрылись за поворотом тропы, он позволил себе закрыть глаза и рухнуть лицом в холодную осеннюю грязь.
***
Обратный путь через ночной лес казался бесконечным и лишенным всякой надежды. Если несколько часов назад они бежали, подстегиваемые адреналином схватки, то теперь шли под тяжестью усталости, которая оседлала их плечи невидимым грузом. Золото в кожаном мешке глухо позвякивало при каждом шаге Аглаи — звук этот больше не радовал, а напоминал о цене, которую пришлось заплатить за эти монеты.
Агафья шла впереди, выбирая дорогу почти на ощупь. Луна окончательно скрылась за плотными тучами, и тайга снова превратилась в непроглядную черную стену. Она вслушивалась не только в звуки леса, но и в тяжелое дыхание идущего следом отца. Старик лежал на связанных жердях, которые сестры соорудили из молодых сосен. Его лицо было пепельно-серым, но жар, казалось, немного отступил — возможно, от холодного ночного воздуха, проникающего сквозь промокшую одежду.
— Он дышит? — голос Аглаи прозвучал над самым ухом Агафьи, заставив ту вздрогнуть. Сестра подошла вплотную, её глаза лихорадочно блестели в темноте.
— Дышит, — коротко ответила Агафья. — Тише. Не разбуди его боль.
Они вышли к Волге, когда небо на востоке только начало сереть, приобретая болезненный свинцовый оттенок. Река встретила их холодным дыханием осеннего тумана. Вода поднялась еще выше, подмывая корни прибрежных ив.
Скит показался им родным домом, хотя пробыли они здесь меньше суток. Кривой частокол сейчас выглядел не как символ заточения, а как крепостная стена, защищающая от внешнего безумия. Старый Еремей, дремавший на крыльце с ружьем поперек колен, вскочил, заслышав шаги, но, узнав своих, лишь перекрестился:
— Вернулись, голубушки. А я уж думал, молиться за упокой начинать. Слышу — пальба была... аж до сюда докатилось эхо.
Внутри пахло сушеными травами, воском и жизнью. В очаге теплились угли, бросая на бревенчатые стены пляшущие тени. Дядя Савва сидел у постели брата. Услышав шум, он обернулся. Лицо старика осунулось за эту ночь, став похожим на лик древней иконы.
Аглая перешагнула порог, сбросила с плеча лямку, удерживающую носилки, и тяжело опустилась на лавку. Пружины «пепербокса» больно впились в бок, напоминая о себе. Она механически достала оружие, положила его на стол перед собой и уставилась на свои руки. Они были покрыты ссадинами, порезами и въевшейся грязью. Руки крестьянки, а не барышни.
Агафья вместе с дядей осторожно переложили бесчувственное тело отца с жердей на широкую деревянную кровать. Как только голова старика коснулась подушки, по его лицу прошла судорога, и он открыл глаза. Взгляд был мутным, блуждающим, но он нашел лицо младшей дочери.
— Гриша... — прошептал отец пересохшими губами, пытаясь поднять руку.
Агафья стиснула зубы, чтобы не расплакаться, и крепко сжала его ладонь.
— Я здесь, папенька. Это я, Агафья. Отдыхайте. Михалыл едет. Скоро будет легче.
Старик прикрыл веки, принимая эту ложь так же покорно, как принимал удары судьбы весь последний год. Его дыхание стало ровнее — он провалился в глубокий, исцеляющий сон.
Только тогда напряжение отпустило сестер. Аглая закрыла лицо руками и зарыдала — беззвучно, содрогаясь всем телом. Это были слезы не страха, а запоздалого понимания того края пропасти, на котором они балансировали.
Агафья подошла к столу. Достала из-за пазухи тот самый сверток плотной бумаги, который успела выхватить из отцовского кабинета в ночь бегства. Развернула его на столе рядом с пистолетом. Это была купчая на дальние покосы и часть лесного бора — единственное имение, которое отцу удалось уберечь от кредиторов Арбенина, оформленное на имя давно умершего дальнего родственника.
Она посмотрела на спящего отца, на плачущую сестру, на суровые лица дядьев. Впервые в жизни она почувствовала себя не младшей послушницей, а главой семьи. Ответственность легла на плечи гранитной плитой.
— Мы не вернемся домой, — тихо сказала Агафья, обращаясь скорее к самой себе, чем к присутствующим. — Дома больше нет. Арбенин сожжет его дотла просто из принципа. И нас будут искать везде. По документам, по лицам, по родне.
Дядя Савва подошел к столу, тяжело опираясь на посох. Его взгляд скользнул по золоту, выглядывающему из развязанного мешка, затем остановился на бумаге.
— Значит, будем жить без лиц, — хрипло произнес старик. — Тайга большая. Укроет. А золото... золото нынче кровью пахнет. Надо схоронить так, чтоб ни одна душа живая не знала. Кроме ветра.
Аглая подняла голову от рук. Её лицо было опухшим и страшным, но взгляд стал твердым, как речной лед.
— Куда мы пойдем?
— Туда, где кончается власть людей с бумагами, — Агафья указала пальцем на северо-восток, туда, где за горизонтом лежала бескрайняя Сибирская тайга. — К сектантам-молоканам за Камень. У них свои законы. Там Платон Арбенин — никто. Сказка про белого бычка. Нам нужно сменить имена. Купить новые документы в уездном городе. Залечь на дно на полгода, пока всё не утихнет.
Она помолчала, глядя на серый рассвет, пробивающийся сквозь маленькое оконце.
— А потом... посмотрим. Может, море. Константинополь. Говорят, там русская колония есть. Где можно стать никем и кем угодно одновременно.
Снаружи раздалось протяжное лошадиное ржание и скрип колес. Телега фельдшера наконец-то добралась до ворот скита. Звук человеческого присутствия, звука нормальной жизни, показался им чужеродным.
Агафья накинула платок на плечи. Впереди был долгий разговор с врачом, тяжелый труд по уходу за умирающим отцом и вечный страх увидеть вороную лошадь на горизонте. Но впервые за много дней она чувствовала не обреченность, а горький вкус свободы. Они выжили этой ночью. И это значило, что правила игры изменились навсегда.
***
Фельдшер Михалыч оказался человеком суровым, немногословным и пахнущим дешевым табаком и карболкой. Осмотрев барина, он лишь хмыкнул в густые усы, покачал головой и принялся разводить порошки.
— Удар крепкий, — буркнул он, не глядя на сестер. — Кровь в мозги ударила. Правая сторона вся мертвая лежит. Я ему жилы иглой поколет, пиявок поставлю за уши, чтоб дурную кровь оттянуть... Но ходить сам уже не будет. И говорить складно — тоже. Если до завтра доживет, и то чудо Господне.
Слова врача упали в тишину скита тяжелыми камнями. Аглая стояла, прислонившись к теплому боку печи, и смотрела на седую голову отца, покоящуюся на скатанном валиком армяке. Вчера она готова была убить ради спасения этого человека, а сегодня понимала, что спасла лишь его дыхание, но потеряла саму суть отца — его силу, гнев и любовь.
Дядя Савва молча кивнул врачу, сунул в руку мешочек с медью и вывел его за ворота. Когда старик вернулся, лицо его было темнее тучи.
— Собирайте девоньки, что нужно, — сказал он глухо. — Телега Еремея запряжена. До уездного города добросим вас окольными путями, там я куму свожу, он вам бумаги справит чистые, как утренняя роса. А дальше сами. Дорога ваша теперь одна — прочь из губернии.
Золото решили не делить. Весь кожаный мешок дядя Савва, перекрестившись, заколотил в тяжелый дубовый сундук, который спрятал под алтарем старой часовни.
— Это проклятый металл, — тихо сказал он сестрам. — Он пахнет кровью Прохора и падалью Арбенинской лошади. Пусть здесь полежит. Коли вернетесь когда живыми да честными — ваше будет. А коли нет — лес всё заберет.
Прощание вышло коротким. Обнимать раненого отца было больно: от него пахло болезнью и беспомощностью. Он смотрел на дочерей своим единственным ясным глазом, и по морщинистой щеке медленно катилась слеза, теряясь в седой щетине. Он понимал, что видит их в последний раз.
Дорога до Волги заняла остаток дня. Туман стал еще гуще, плотнее, превратив мир в узкую полоску земли под ногами. На берегу, у старых мостков, качалась на волнах широкая рыбацкая лодка-долбленка, доверху нагруженная двумя туго набитыми дорожными сумками. Весла лежали на дне.
Аглая первой шагнула в лодку. Деревянный борт низко осел в воду. Она села на корму, взяла румпель. За эти дни её руки огрубели, спина привыкла к холоду, а в глазах исчез тот блеск избалованной барышни, который так восхищал Платона. Теперь это были глаза солдата, потерявшего полк.
Агафья задержалась на берегу. Она сняла с шеи маленький золотой крестильный крестик — последнее напоминание о прошлой жизни, где Бог был тихим и милосердным. Подошла к воде и бросила его в серые волны.
— Прости меня, Отче, — прошептала она. — Видно, другой веры мы будем.
Затем она села на весла. Лодка бесшумно отошла от берега. Скит дяди Саввы быстро растворился в молочной мгле. Они гребли долго, сменяя друг друга. Река несла их прочь от прошлого, но туман скрывал будущее. Никто не знал, что ждет их за поворотом русла.
Когда они пристали к пустынному, заросшему ивняком острову посреди Волги, чтобы сменить повязку отцу (которого везли с собой, укутав в овчины), начало темнеть. Аглая развела крошечный костер из плавника. Огонь трещал сухо и робко.
Агафья сидела рядом, протянув ладони к пламени. Она посмотрела на свои пальцы, потом перевела взгляд на профиль сестры, освещенный оранжевым светом.
— Как ты? — спросила она тихо. Впервые за долгое время вопрос звучал не как формальность, а как искренняя тревога.
Аглая долго смотрела в огонь. Затем медленно подняла рукав платья. На предплечье, чуть ниже локтя, багровел свежий синяк в форме четырех пальцев — след хватки Платона на балконе.
— Я думала, ненависть сжигает дотла, — задумчиво произнесла она, касаясь синяка кончиками пальцев. — А она просто делает тебя пеплом. Легким-легким. Так что даже ветер может унести.
Она повернулась к сестре. В отблесках огня две девушки выглядели почти одинаково — изможденные, грязные, повзрослевшие на десять лет за одну неделю.
— Спасибо тебе, — сказала Аглая. — За то, что ударила меня тогда. Иначе бы я сейчас ехала в Петербург примерять фату покойницы.
Агафья ничего не ответила. Она лишь накрыла озябшую руку сестры своей ладонью. Над Волгой поднимался холодный осенний ветер, разгоняя остатки тумана.
***
Уездный город встретил их не колокольным звоном, а запахом угля, гниющих овощей и сырой штукатурки. Осень здесь казалась еще более безысходной, чем в лесной глуши. Дядя Савва сдержал слово: через два дня хождений по задворкам присутственных мест и кабацким сделкам с мелким чиновником, чья совесть стоила дешевле бутылки водки, сестры держали в руках две тонкие гербовые бумаги.
Аглая Арбенина (урожденная Головина) перестала существовать. Теперь её звали **Елена Сомова**. В бумаге значилось, что она — дочь небогатого купца второй гильдии из Твери, едущая на лечение водами на юг.
Агафья стала **Анной Сомовой**, её младшей сестрой.
Новые имена звучали чужеродно и кололо язык при произношении. Аглая смотрела на свой паспорт так, будто это был смертный приговор, заверенный печатью канцелярии. Агафья же аккуратно сложила бумагу и спрятала за пазуху, ближе к сердцу. Анна... Это имя было простым, тихим. Оно ей подходило.
Их багаж состоял теперь из двух потертых саквояжей. Золото осталось у староверов. Деньги, которые дядя Савва выделил им «на развод», таяли пугающе быстро. Цены на постоялых дворах кусались, а взятка капитану небольшой грузовой шхуны, идущей вниз по Волге до Астрахани, поглотила почти всё остальное.
Они поднялись на борт под вечер третьего дня. Шхуна называлась «Святая Варвара», хотя святости в ней было не больше, чем в уличной собаке. Палуба провоняла вяленой рыбой, дегтем и кислым вином. Капитан — одноглазый татарин с сетью шрамов на лице — взял плату вперед и велел пассажиркам не путаться под ногами у матросов.
Провожать их пришел только Еремей. Он стоял на ветхом причале, опираясь на суковатую палку, пока шхуна медленно отваливала от берега. Старый слуга осенял удаляющийся корабль широким крестным знамением, пока фигурки двух девушек на корме не превратились в темные точки.
Путешествие по воде заняло десять дней. Это были дни серого неба и свинцовой воды. Они ютились в крошечной каюте, где единственным развлечением было слушать скрип переборок и смотреть, как меняется берег. Проплывали мимо разоренные деревни, бесконечные леса и редкие белокаменные церкви, похожие на зубы огромного зверя.
На палубе они старались не появляться. Однажды Аглая услышала обрывок разговора двух матросов:
— ...говорят, у Головиных-то дочки сбежали. Батя помер со стыда, паралич разбил...
— Да брешут! Сам барин Платон Николаич их ищет. Сказывают, зол страшно. Одну прямо из-под венца выкрал бы, кабы нашел. Такая краля была...
— Ну ищи ветра в поле. Сгинули девки. В Сибири тайга большая, всех примет.
Аглая стояла за углом, слушая этот разговор, и впервые за долгое время на её губах появилась кривая, лишенная тепла усмешка. *«Краля»*. Слово показалось ей грязным. Она посмотрела на свои руки, въевшиеся в кожу мозоли от весла и приклада пистолета. Та девушка умерла вместе с лошадью Платона под рухнувшей шестерней мельницы.
Однажды ночью начался шторм. Ветер ревел, пытаясь порвать паруса, волны перекатывались через палубу. Шхуну бросало, как щепку. Большинство пассажиров молились своим богам, страдая от морской болезни.
Аглая лежала на койке, вцепившись руками в края кровати. Дерево трещало так, словно готовилось рассыпаться. Страх смерти снова подступил вплотную, холодный и липкий. Но рядом, на соседней лавке, спала Агафья. Буря совершенно не мешала ей. Лицо сестры было спокойным, дыхание ровным. Казалось, даже гнев Божий не мог потревожить ту тишину, которую она носила внутри себя после той ночи в лесу.
Глядя на неё, Аглая вдруг почувствовала странное умиротворение. Корабль мог утонуть. Платон Арбенин мог ждать их в любом порту империи. Впереди была неизвестность, нищета и, возможно, гибель. Но лёд страха, сковывавший её сердце все эти годы, наконец треснул. Хуже, чем та ночь в кабинете отца или на старой мельнице, уже ничего быть не могло. Она выжила. И научилась стоять на ногах сама.
Шторм утих к рассвету. Небо расчистилось, открыв холодные октябрьские звезды.
Через неделю шхуна вошла в широкую, полноводную дельту Волги. Воздух стал соленым, теплым и пах водорослями. На горизонте показался силуэт Астрахани — города-ярмарки, перекрестка миров, где русская речь смешивалась с гортанным говором персов и шелестом шелков.
Капитан высадил их на шумном, пропахшем нефтью и специями причале. Толпа подхватила сестер и понесла по лабиринту узких улочек. Здесь никто не смотрел друг другу в лицо. Купцы спорили на десятках языков, ослы кричали громче торговцев, женщины прятали лица под чадрой.
Сёстры сняли комнату в дешевой гостинице над рыбной лавкой. Сквозь щели в полу пахло рассолом и корицей. За окном кричали чайки.
Вечером они сидели на единственной жесткой кровати. Денег оставалось ровно столько, чтобы купить билеты на турецкую фелюгу до Трапезунда, если сильно поторговаться. Обратного пути не было.
Аглая достала из кармана юбки маленький предмет, замотанный в тряпицу. Развернула его. Это был тот самый тяжелый дуэльный пистолет с шестью гранями барабана, который она отобрала у Прохора. Оружие было заряжено. Последняя, шестая пуля ждала своего часа.
Она положила пистолет между собой и сестрой на тонкое одеяло.
— Как будем жить дальше, Анюта? — тихо спросила она, используя новое имя сестры. Голос её звучал глухо, но в нем больше не было истерики. Только сталь и усталость.
Агафья — теперь уже Анна — долго смотрела на оружие, затем перевела взгляд на окно, где виднелось черное южное небо.
— Будем учиться дышать солью вместо смолы, — ответила она. — Научимся спать вполглаза. И никогда... слышишь, Елена? Никогда больше не будем оглядываться.
Аглая кивнула. Впервые обращение по новому имени не вызвало у неё внутреннего протеста. Елена Сомова. Женщина без прошлого. Она взяла тяжелое оружие, взвесила его в руке, ощущая приятную тяжесть металла, и убрала обратно под одежду. Пепел остался на севере. Впереди было море.
Конец..