Глава 5
Заснуть я так и не смог, несмотря на все попытки. Помню тот последний путь в военкомат.
Мы шли большой толпой, по дороге встречая такие же компании, как и наша. Проводы — особый ритуал в жизни небольших городов.
Поднимаясь на насыпь железной дороги, я оглянулся на дом, лес, горку, с которой катались зимой. Сердце тоскливо сжалось — я был готов заплакать. Идя по городу, вспоминал каждую улицу и связанные с ней события. Вот колонка, возле которой я умывал разбитое после драки лицо.
Вот кинотеатр «Октябрь». Раньше здесь были купеческие склады (рассказывала мама). Я помню, как его строили, как в четвёртом классе нас повели на открытие смотреть мультфильм «Ну, погоди!». Вот перекрёсток — центр города: народ бежит к автоматам пить газировку за три копейки, но стаканов нет.
Идём вверх по Красной и наконец доходим. Собираемся около ворот, разглядываем друг друга. Все как один надели самое лучшее — то, в чём ходили на танцы. Зачем беречь одежду? Придём из армии — купим всё новое.
Нас заводят и строят в один ряд. Пьяный прапорщик мутным взором оглядывает строй. В одной шеренге стоит одиннадцать человек — все из команды ЗАС. Как мне говорили, это «засекреченная аппаратура связи».
Я почему-то этим гордился. Тогда эта засекреченная аппаратура казалась чем-то космическим. А если честно, я вообще об этом не думал: мечтал о том, что буду делать, когда вернусь, и прощался с юностью.
Вдруг слышится грохот — это падает одиннадцатый, самый последний в нашем строю. Его отправляют домой. Родители против, просят оставить, говорят, что он проспится, но те непреклонны. Обещают отправить в следующий раз в самую глушь.
Тогда я ещё пожалел его, представил, как на него теперь дома будут кричать, и обрадовался: значит, мы едем ещё не туда.
— Колющие предметы есть? — говорит бравый лейтенант в хромовых сапогах.
— Нет, — отвечаем мы как один.
— Показать рюкзаки.
Мы вытягиваем вперёд на руке то, что у кого есть.
— Бросить на пол.
Я понимаю: ищут спиртное.
«Наивные, оно у меня в алюминиевой фляге, — подсказали служилые товарищи».
Слышится звон разбитого стекла. Прапорщик и лейтенант кидаются к рюкзаку и нетерпеливо открывают его. Брезгливо вытирают руки: «Бабушкино варенье».
За забором слышен рёв толпы — сошлась молодёжь со всего города. Драк нет в этот день по взаимному согласию. Хотя по отдельности они постоянно происходят — слишком много пьяных.
Ворота открываются, и въезжает автобус «Икарус». Ворота с трудом закрывают два солдата и сержант: всем провожающим охота заглянуть во двор.
Мы садимся, ворота открываются, и мы прилипаем к окнам. Я вижу маму, машу ей, она — мне. Пытаюсь её успокоить молчаливым шевелением губ через мутное стекло. С мамой ничего не случится: она будет вставать по будильнику на работу, ругаться, как и всегда, с отцом и даже не будет представлять, в каком аду мы окажемся.
Вскоре за окном автобуса замелькали кроновидные тополя посадок — знакомый пейзаж кончился. Автобус был полупустой. Впереди, обняв друг друга, спали прапорщик с лейтенантом. А мне, несмотря на бессонную ночь, не спалось.
Я откидывался на спинку сиденья, закрывал глаза, но ничего не получалось. Оглядел салон: большинство людей расположилось по одному на двойных сиденьях и дремало. Веселье продолжалось лишь на заднем сиденье, где собралась небольшая кучка пацанов.
Курить можно было только у задней двери, где стояло ведро, от которого сильно пахло мочой. Достав сигарету, я пошёл туда.
— Кабан, ты? — это был Малыш с Заречки.
— Какая встреча, — сделав дежурную улыбку, я поздоровался со всеми.
Пацаны курили косяк. Точнее, папиросу, забитую коноплёй, — передавали её друг другу по кругу. Сунули и мне как вновь прибывшему.
До этого я траву ни разу не курил, да и знал об этом только из книги Чингиза Айтматова «Плаха», которую недавно прочитал в «Роман‑газете».
Я взял гильзу папиросы с небольшим загнутым кверху остатком.
— Докуривай, самая пятка тебе досталась, — сказал Артур, и пацаны заржали.
Что я и сделал, глубоко вдыхая перехватывающий горло дым.
Конечно, про наркотики я слышал, даже хотел попробовать. После смерти бабушки мы с Игорем нашли пакет с какими‑то порошками в бумажках. Игорь многозначительно поведал мне, что это гидрохлорид морфина, или морфий, так называемый. Мы их стащили, но так и не попробовали — не решились. Они остались лежать у меня в столе, на самом дне, под ящиками, где у меня ещё со школы был тайник: прятал дневник с двойками и сигареты.
Я напрягся, ожидая действия дурмана, но ничего не произошло. Постояв немного с ржущими пацанами, пошёл на своё место. Сел, посмотрел в окно и успокоился. Голова работала как часы, и я в очередной раз крутил перед собой прошедшую жизнь.
Пересматривать своё прошлое стало для меня в последнее время навязчивой идеей. Каждый раз, начиная это делать, я говорил себе: «Ну всё, в последний раз», — но вскоре всё повторялось. Это мешало мне в реальной жизни: я постоянно был не здесь. Вариаций моих фантазий было несколько, и они повторялись по кругу.
В этот раз мне вспомнилось моё «место силы» — валун в лесу около речки, где я постоянно зависал в своих мыслях. В этом месте я первый раз почувствовал себя счастливым, точнее, убедил себя в этом. Вся жизнь встала у меня перед глазами, казалось, я вновь её пережил. Сладостное чувство переживания разлилось по телу.
Вспомнилось, как после трёхлетки, школы посёлка, мы стали учиться в городе. С первым днём в новой школе началась другая жизнь. Детство закончилось, начиналась боевая юность.
Ясным солнечным днём, наполненным тысячами летающих паутинок, мы стояли на линейке во дворе новой для нас школы и с удивлением разглядывали множество незнакомых лиц — наших ровесников и старших, почти что взрослых людей. Вскоре все разошлись по своим классам, а мы, как новенькие, только прибывшие, стояли и чего‑то ждали.
Неожиданно ко мне подбежал мальчишка, на голову ниже меня, пристально посмотрел и вдруг, размахнувшись, ударил меня кулаком прямо в лицо, сплюнул себе под ноги и прошипел:
— Это только начало. После школы будем вас прописывать, колхознички.
Новая школа была в городе, а мы были из посёлка — здесь нас дразнили колхозниками. Школа находилась в Гагаринском районе: здесь были многоэтажные дома, в них жило много народу, а в посёлке — мало. Вражда тянулась уже много лет: откровенно говоря, нас чморили.
Посовещавшись после школы, мы решили идти домой окольными путями. Сделав крюк, мы вышли в район железнодорожной станции и, поныряв несколько раз под многочисленными товарными вагонами, благополучно оказались дома. Живя около железной дороги, нам было не привыкать. Вот так и в жизни: иногда самый опасный путь является самым безопасным.
На следующий день мы шли с Сашком в школу и нарвались на бережных пацанов. Мы, как всегда, срезали путь — спрыгнули с тамбура грузового вагона и нос к носу столкнулись с тремя старшаками.
— Деньги есть? — был первый вопрос.
— Нету, — в один голос проблеяли мы.
— А если посмотреть!
И у нас стали ощупывать карманы. У меня нашли двадцать копеек (мать дала в школу) — столько стоил обед в школьной столовой. А у Сашка — целый рубль: он должен был купить после школы молока и хлеба.
Санек шёл и плакал. Отец порол его по поводу и без, бил до синяков просто за то, что он оставлял много мяса на рыбьих костях.
— Вырасту — убью, — сказал Санёк, вытирая грязной рукой слёзы. Мы подходили к пятаку — месту, где перед школой собирались наши мазановские пацаны, курили и обсуждали новости.
— А у нас только сейчас бережные деньги отобрали! — крикнул Сашка стоявшим мальчишкам.
И мы все вместе кинулись догонять бережных пацанов. А они, завидев нас, попрыгали через забор хлебозавода и скрылись.
— Кто был? — спросил Быховец.
— Одного знаю, только Бортника.
— Ясно, — Быха помолчал и продолжил: — Сегодня после школы собираемся и идём на Берег, будем мочить всех подряд: они уже обнаглели.
Ноги у меня почему‑то предательски задрожали — явно не от бега. Вечерами я на улицу не ходил: сидел дома, читал и смотрел телевизор. Теперь придётся что‑то врать матери.
По дороге в школу Быховцу кто‑то рассказал о том, что мне вчера дали в морду. Усмехнувшись, он поведал: Килька — двоюродный брат Витьки Буны, пацана, заложившего меня, хотя и я его тоже вроде как.
— Это, Кабан, не случайность, а ответка прилетела. Ты неправ, — читал мне нотацию он. — Теперь надо будет драться с Буной один на один, чтобы смыть свой позор, надо дать ответку.
Час от часу становилось не легче: события развивались слишком стремительно для второго дня в новой школе. От страха я потерял способность мыслить, шёл и тупо молчал всю дорогу до школы. Как прошёл день в школе, я не смог бы рассказать даже под пытками: моя голова была забита ожиданием предстоящего вечера. В голове крутились различные варианты, но все они были мной отвергнуты. В конце концов остался лишь один: я никуда не пойду, скажу, что мать не отпустила.
Когда мама пришла с работы, она была здорово удивлена: я, обложившись тетрадями с головы до ног, сидел и делал уроки.
— Двойку что ли получил? — забеспокоилась она. — Или чего похуже?
— Нет, мам, просто я решил хорошо учиться.
— Лёшка, — в комнату вошёл отец, — там к тебе Сашка пришёл.
Я вздрогнул, покраснел и затараторил:
— Мам, выйди и скажи, что я не сделал уроки и на улицу ты меня не отпускаешь. Я теперь буду хорошо учиться и на улицу ходить не буду, мам, ну выйди, скажи, пожалуйста, а то так они не отстанут.
Мать исполнила всё в лучшем виде: крича, заявила, что, пока я не сделаю всех уроков, на улицу меня вообще не отпустит. Я сразу успокоился и как‑то незаметно даже для самого себя перебрался в зал смотреть телевизор.
В школу я пошёл другой дорогой. Не зашёл за Сашкой, с которым мне было по пути, и сделал приличный крюк, обойдя место нашего сбора. Это можно было сделать, только пройдя по району Бережных.
По дороге передо мной, как будто из‑под земли, появился Бортник, а с ним ещё двое.
— О, на ловца и зверь бежит! Какими ветрами в наших краях? — Мне перегородили дорогу.
От страха я проглотил язык, и в голове крутилась только одна мысль: у меня в кармане целых пятьдесят копеек — мать дала на радостях. Бортник развёл руки в стороны.
— Вы почему вчера не сказали, что деньги несли на общак? Из‑за вас непонятка вышла.
И он вытащил из кармана несколько смятых денежных купюр.
— Пересчитай, — протянул мне. — Передашь, скажешь: от Бережных для Слона.
Сунув деньги в карман, я пошёл в сторону пятака.
Наших увидел уже возле школы. Я их догнал и отдал деньги Быховцу.
— Зассали! — радостно орал он, дружески похлопывая меня по плечу.
— Всё нормально, — говорил он ласковым голосом, — знаем, вчера у тебя проблемы были с матухой. Ничего, сейчас в школе всё порешаем. Будешь драться на перемене за школьным туалетом. Ты не ссы, — продолжал он, похлопывая меня по плечу, — я буду с тобой, со стороны никто не полезет.
Казалось, земля разошлась подо мной, в глазах потемнело.
— А на какой перемене?
— Посмотрим, там порешаем.
С Витькой Буной у нас были проблемы. Мою мать вызвали в школу за то, что я рассказывал анекдоты с матом. Я отнекивался, а классная в открытую сказала, что ей рассказал Витя Буна. И я, сам не зная, как так получилось, ляпнул: «А он за девчонками в туалете подглядывает».
Туалет был на улице: мужской и женский — через стенку, с двумя отдельными входами. Сам он был кирпичный, а тамбуры с двух сторон — из дерева, точнее, из толстых досок, грубо сколоченных, с крупными дырами между ними. С другой стороны была дыра, проковырянная прямо в кирпичной кладке.
Подглядывали мы вместе, точнее, Витька меня утянул. Там всё равно ничего не было видно. Витёк сорвал ветку от дерева и засунул её в дыру. В это время там была Таня Руда: мы видели, как она шла. Она испуганно вскрикнула и убежала.
После первого урока я хотел сбежать из школы, но не получилось. На третьем уроке, а это была физкультура, мне сообщили, что на следующей большой перемене будет бой. Пацаны стали ставить мне руки, чтобы я потренировал силу удара, и предлагали размяться. Разминка заключалась в том, что Козёл, самый здоровый пацан из нашего класса, больно молотил меня по плечам и предлагал мне вмазать ему посильнее. Я же, красный как рак, жалобно отмахивался от них руками и гнусаво говорил: «Не надо». Время, казалось, остановилось и повисло в одной точке, но перемена всё равно наступила.
Пацаны повели меня к туалету, который был в школьном дворе. В этой школе у пацанов был свой большой туалет, а у девчонок — свой, в разных концах территории. За туалетом, как правило, всегда было многолюдно: здесь курили и прогуливали уроки.
Меня привели первым; казалось, вся школа была здесь. Потом послышались визги: это тащили Буну. Он упирался и плакал, отказывался драться.
— Раз ты не хочешь драться, — сказал Килька, — то вместо тебя махаться буду я.
— Ну что же, это справедливо, — согласился Быховец.
Килька был маленький и щуплый, я к тому же был на год старше его. Я сжал кулаки, расставил руки в стороны и стоял. Сам не нападал, но это означало: бой принял.
Он подбежал и неожиданно бросился мне под ноги. Я споткнулся и упал, а он ловко вскочил мне на спину и стал молотить меня сзади по голове кулаками. С трудом встав, сбросил его с себя. Килька лежал, и я мог бить его ногами, но не стал. Он вскочил и, приняв боевую стойку, хищно стал ходить вокруг меня.
Но тут появился наш учитель труда — наверное, ему кто‑то настучал. Все сделали вид, что здесь ничего не происходит.
В класс я возвращался героем: я дрался с самим Килькой. После этого случая он больше никогда ко мне не придирался; наоборот, мы даже стали здороваться.
В этот день по дороге домой я первый раз в жизни закурил. Угощал всех Пантелей. У него была пачка «Золотого руна». Когда его курили, от дыма исходил сладкий и очень душистый запах.
Я взял сигарету в руки и хотел прикурить. Жулик стал учить меня.
— Смотри, — говорил он, комментируя свои действия, — берёшь дым в рот и глубоко вдыхаешь.
Я так и сделал. Дым перехватил горло, и я сильно закашлялся. Все засмеялись, а я, опьянённый, шатаясь, пошёл прямо по лужам, потому что обходить их у меня не получалось.
Вскоре мои мысли вернулись к больной теме: как я ни старался, а с женщиной так ни разу и не попробовал. Прислонившись лбом к окну, перебирал свои отношения с девушками, которых, собственно, и не было.
В шестом классе зимой мы стали бегать к школе и встречать девчонок, идущих домой после второй смены. Темнело рано, и когда из ворот школы выходила толпа, было уже совсем сумеречно. Сумерки хороши тем, что ничего не видно, а редкие фонари ещё не зажглись.
Девчонки выходили толпой, оглядывались по сторонам и шли в другую сторону — не той дорогой, которой обычно ходили. Предугадать их было невозможно, поэтому, когда мы ошибались с вектором их движения, то просто с громкими криками нагоняли их.
При нашем приближении они громко визжали и разбегались в разные стороны. Мы их нагоняли и валяли в снегу, норовя ухватить за то место, где находилась грудь. Сей процесс у нас назывался «мацать девчонок».
В снегу можно было валяться даже в школьной форме и не бояться измазаться. Не знаю, что там думали девчонки, но поодиночке они никогда не ходили. Самое странное в этом деле, что на одиноких мы никогда не нападали: нам было неудобно. Часто их ходила провожать классная руководительница, но дальше железной дороги она никогда не ходила. И мы, зная это, делали круг бегом и нападали на них уже на территории нашего посёлка. В этом случае кара была особо страшной.
А вечером мы встречались на ледяной горке и катались с неё кучей малой. Особой удалью считалось свалиться на кого‑нибудь в самом начале и по пути скольжения на бешеной скорости залететь кому‑нибудь в трусы. Кататься на горку девчонки всегда приходили в толстых штанах на резинке.
Летя с горки, ты оголял руку из рукавицы и лез ей под резинку штанов и ещё под одну, доставал до горячего лобка и дёргал за начинающий пробиваться пушок волосиков.
Это было здорово, странно, но девчонки никогда не жаловались родителям, и наши проделки проходили безнаказанно. Да и в школе про них они не вспоминали, хотя особо наглых иной раз огревали портфелем по голове на перемене.
Подбегут, и вдарят со всей силы, да так, что замок растенется и все учебники в разные стороны. А пенал, если рассыплется, так вообще не соберёшь, там и ручки, и карандаши, стиралка, куча мала по полу.
Тогда, надо было отвечать за себя по-любому, вцепиться в косу со всей мочи и дёрнуть, чтобы слезы из глаз посыпались.
Классе в седьмом стали ходить и за бабами подглядывать, как они переодеваются. Ходили в завод, перелезали через забор в конце рабочей смены, залазили по прожаркой лестнице на крышу и глядели в окна женской раздевалки. Женщины в конце смены снимали с себя рабочее и шли купаться в душ, потом приходили и одевали чистое.
На зимних каникулах я, Игорь и Длинный стали ходить к женскому общежитию. Общежитием назывался одноэтажный барак с тремя комнатами, в них было по четыре кровати, и жили там девчонки швеи-мотористки, которые проходили здесь практику.
Тут был самый настоящий кайф.
Мы вставали на палисадник и, держась за ветви деревьев, подглядывали поверх занавески.
До окна было пару метров не больше, и было видно вообще всё.
В моменте ожидания вожделенного, приходилось долго мерзнуть, попеременно смотря в окно. И наконец момент истины наставал. Обычно, перед тем, как лечь спать,они раздевались до трусов, и ходили в них по комнате. Девкам было лет по 17, но нам они казались взрослыми. Они были даже лучше наших девчонок, которых мы разглядывали на речки, и иногда, сдирали с них трусы.
Походив, они потом надевали на себя ночные сорочки, с рюшечками на рукавах и по подолу, долиною почти до пола.
А после, наступало самое интересное, они под ней снимали трусы и выходили с ними в другую комнату, потом, приходя вешали их на веревку.
Четверо женских трусов на верёвке, меня всегда влекло это обстоятельство, зачем стирать трусы каждый день? Мама просила меня их снять в стирку раз в неделю.
Длинный говорил, что они у них мажутся желтоватыми липкими выделениями, которые оттуда подтекают.
Но эта халява скоро кончилась, левчонки нас спалили и стали закрывать окна простынями.
Из иллюзий меня вырвали открывающиеся железные ворота областного призывного пункта.
Они были огромные, как стена, отгораживающая меня от жизни, грязно-зеленого цвета. Сердце тоскливо сжалось – неизвестность пугала.
Начало читай здесь: