В предыдущей статье мы разобрали предисловие, введение, список источников и авторский метод работы. Теперь переходим к тому, как Люксенберг обосновывает свою главную гипотезу: ранний Коран был записан «дефектным письмом», без диакритических точек и огласовок, а арабские экзегеты столетия спустя, потеряв устную традицию, просто не могли прочитать его правильно.
4. Арабское письмо: стенография, обречённая на ошибку
Люксенберг начинает с простого факта: арабская письменность — одна из самых молодых на Ближнем Востоке. До Корана существовало лишь несколько доисламских надписей IV–VI веков из Северного Хиджаза и Сирии. Сам Коран считается первой книгой, записанной арабскими буквами.
При этом ранняя форма арабских букв и тип лигатур «позволяет предположить, что сиро-арамейское курсивное письмо послужило образцом для арабского» [Luxenberg, 2007, p. 30].
У обоих письмён общее:
- Направление — справа налево.
- В принципе, буквы обозначают только согласные (консонантное письмо). Две из них служат «матерями чтения» (matres lectionis) для полу-долгих и долгих гласных w / ū и y / ī.
Арабы пошли дальше и ввели алиф как третью «мать чтения» для долгого ā, чего в арамейском обычно не делали.
Но самый важный момент — это дефектное письмо (scriptio defectiva):
«В первоначальном виде арабское письмо можно назвать стенографией, которая служила посвящённым мнемоническим средством» [Luxenberg, 2007, p. 33].
Причина проста: ранний арабский алфавит не различал многие буквы. Одна и та же закорючка без точек могла читаться как b, t, n, y или ещё что-то. Позже, примерно в VIII веке, при наместнике Ирака аль-Хаджжадже ибн Юсуфе (694–714 гг.), систему диакритических точек ввели [Wikipedia, 2011][Luxenberg, 2007, p. 33]. Но до этого момента текст оставался крайне неоднозначным.
Люксенберг подводит читателя к ключевому выводу: отсутствие точек и огласовок делало Коран принципиально открытым для разночтений. Арабские филологи позже расставили эти точки — но имели ли они на то полномочия?
5. Устная традиция: когда цепь прерывается
Согласно исламской традиции, Коран передавался по непрерывной цепи чтецов (курра), которые слышали его от самого пророка и заучили наизусть. Среди них — такие авторитеты, как Ибн Аббас (ум. 692) и Анас ибн Малик (ум. 709). Они будто бы внесли огромный вклад в фиксацию текста [Luxenberg, 2007, p. 34].
Но тут же возникает противоречие. Люксенберг цитирует сообщение о том, что халиф Усман получил «листы» Корана от вдовы пророка Хафсы и использовал их как основу для своей рецензии. Это, по выражению автора, «фиксированная точка отсчёта, от которой мы должны отталкиваться» [Luxenberg, 2007, p. 34].
При этом:
«Исламская традиция не может указать никакой даты для окончательной фиксации чтения Корана путём введения диакритических точек, так что остаётся полагаться лишь на общее утверждение, что этот процесс растянулся примерно на триста лет» [Luxenberg, 2007, p. 34].
Это важнейший момент. Если процесс введения точек и огласовок занял три столетия, значит, тексты, с которыми работали переписчики и комментаторы, были нестабильными.
Ещё жёстче звучит оценка исторического приказа Усмана:
«Учёные, изучающие Коран, всегда будут сожалеть, что исторический приказ халифа Усмана, продиктованный политическими обстоятельствами того времени, привёл к безвозвратной утере более ранних копий Корана» [Luxenberg, 2007, p. 34].
Без ранних рукописей мы никогда не узнаем наверняка, каким был текст до усмановской редакции. Устная традиция, на которую опирались экзегеты, оказывается под вопросом.
6. Арабская экзегеза: словари против устной памяти
В этой главе Люксенберг переходит от письма к толкованиям. Кто были первые комментаторы Корана и насколько им можно доверять?
Он начинает с того, что сам пророк, согласно исламской традиции, часто молчал в ответ на вопросы о смысле аятов. Приводится яркий хадис о споре двух чтецов:
«Два человека спорили об аяте Корана, и каждый утверждал, что пророк научил его читать именно так. Тогда они пришли к Убайю, чтобы он рассудил их. Но он противоречил им обоим. Тогда они пришли к пророку. Убайй сказал: "О пророк Аллаха, мы спорим об аяте Корана, и каждый утверждает, что ты научил его читать так-то". Пророк сказал одному: "Прочитай мне", и тот прочитал. Пророк сказал: "Правильно!" Затем он сказал другому прочитать, и тот прочитал иначе. И этому пророк тоже сказал: "Правильно!" Затем он сказал Убайю: "Прочитай и ты сам", и Убайй прочитал иначе, чем оба. И ему пророк сказал: "Правильно!" Убайй рассказал: "Это породило во мне такое сомнение относительно посланника Аллаха, какое бывает у язычников!"» [Luxenberg, 2007, p. 36].
Этот хадис, который приводит ат-Табари в своём комментарии, показывает, насколько зыбкой была устная традиция уже при жизни пророка. Люди слышали от него разные чтения — и не знали, какое правильное.
Ибн Аббас, которого исламская традиция считает первым авторитетом по Корану, никогда не писал комментариев. К моменту смерти пророка ему было всего двенадцать лет [Luxenberg, 2007, p. 35]. А его толкования были записаны лишь поколения спустя.
Главный арабский комментатор, ат-Табари (ум. 923), создал огромный труд в 30 частях. Но Люксенберг подчёркивает важнейшую деталь:
«В своём большом комментарии Табари неизменно ссылается на устную арабскую традицию, но ни разу — на какой-либо словарь» [Luxenberg, 2007, p. 22].
То есть комментатор IX–X веков не пользовался словарями — только устной памятью. Но если устная традиция была нестабильной, а диакритические точки ещё не устоялись, то на чём держалась экзегеза? На догадках и авторитетах.
7. Семь чтений: как апологетика стала текстологией
Это, пожалуй, самая взрывоопасная глава для традиционной исламской историографии. Люксенберг разбирает легенду о «семи чтениях» Корана.
Согласно исламскому преданию, архангел Гавриил сначала повелел пророку читать Коран в одном чтении. Но после мольб пророка и поддержки Михаила разрешил два, а затем — по разным версиям — три, пять, шесть и наконец семь чтений. Все они считались одинаково действительными при условии, что не противоречили друг другу по смыслу [Luxenberg, 2007, p. 37].
Люксенберг замечает:
«Табари, похоже, нисколько не беспокоился, что при установлении канонической версии Корана отсутствие каких-либо диакритических точек или других знаков гласных делало любое чтение фикцией» [Luxenberg, 2007, p. 37].
То есть сам факт существования «семи чтений» доказывает не богатство традиции, а её нестабильность: арабское письмо без огласовок и точек позволяло прочитать один и тот же консонантный текст десятками способов.
К моменту Табари (X век) консонантный текст был уже зафиксирован диакритическими точками. Но когда и по каким критериям их ввели — остаётся загадкой:
«Когда и согласно каким критериям или согласно какой традиции были введены эти точки, и в какой степени их создатели располагали необходимой филологической, а также, учитывая библейское содержание Корана, необходимой богословской компетенцией — для таких вопросов историческая критика Табари, хотя он считался учёным своего времени, по-видимому, не была адекватной»[Luxenberg, 2007, p. 37].
Это мягко сказано. Люксенберг намекает, что люди, расставлявшие точки в Коране, могли просто не знать сирийского языка и не понимать христианских источников, на которые текст опирался.
Интересна и деталь о влиянии сирийской вокализации. Табари упоминает варианты чтения как «пять букв» (хамсат ахруф), что, возможно, отсылает к пяти греческим гласным, введённым западными сирийцами [Luxenberg, 2007, p. 39]. На этом фоне фиксация арабского вокализма на трёх гласных (a, u, i) выглядит произвольной.
В качестве примера Люксенберг приводит имена архангелов. То, что в современном Каирском издании читается как Микаил (Михаил) и Джибрил (Гавриил), по-сирийски должно звучать Микил и Габриэль [Luxenberg, 2007, p. 40]. Арабы, не зная сирийского произношения, прочитали эти имена по-своему.
Итог: текст, утративший голос
Главы 4–7 строят цепь логических допущений, каждое из которых бьёт по традиционному нарративу:
1. Письмо было несовершенным — без точек и огласовок оно не могло однозначно передавать арабскую речь.
2. Устная традиция была нестабильной — уже при пророке существовали разные чтения, а сам пророк отказывался их комментировать.
3. Экзегеза опиралась на устную память, а не на словари — ат-Табари, главный комментатор, не пользовался лексиконами.
4. Семь чтений — это не божественное разнообразие, а филологический коллапс — из-за дефектности письма текст можно было читать по-разному, и апологеты просто узаконили эту неопределённость.
Вывод Люксенберга можно свести к одному пассажу:
«Гипотеза о том, что небольшой пик (графема, обозначавшая долгий «ā») уже в первом поколении коранической орфографии использовался для обозначения медиального долгого «ā», и его последующая замена на «алиф» во втором или третьем поколении, может быть частично доказана на основе сохранившихся рукописей Корана второго и третьего поколения» [Luxenberg, 2007, p. 98].
Другими словами, сам текст Корана подвергался орфографической реформе. То, что мы читаем сегодня — это не оригинал, а продукт многовековых правок, сделанных людьми, которые уже плохо понимали исходный язык.
В следующей статье мы перейдём к конкретным примерам — тем самым райским девам, которые по версии Люксенберга оказываются белым виноградом, а также разберёмся, что скрывается за «печатью пророков» на самом деле.