23 сентября 2024 года стало тем днем, который разделил мою жизнь на «до» и «после». Я возвращался с дачи, где провел выходные в полном одиночестве, занимаясь тем, чем обычно занимаются отставные военные: ковырялся в земле, пытаясь вырастить помидоры, которые каждый год гибли от моей чрезмерной заботы. Жена умерла четыре года назад от рака, с тех пор дача стала моим убежищем, крепостью, где я мог не притворяться сильным и не делать вид, что у меня все в порядке.
Телефон зазвонил, когда я уже подъезжал к городу. На экране высветилось имя соседки Нюры Степановны, которая присматривала за подъездом лучше любой камеры видеонаблюдения. Ее голос дрожал так сильно, что первые секунды я вообще не мог разобрать ни слова. А потом до меня дошло, и мир вокруг остановился.
Она сказала, что Андрюшу привезли какие-то молодые ребята на черной машине, вытащили и бросили прямо у подъезда. На нем было надето что-то странное, женское, и он не двигался. Я вдавил педаль газа так, что моя старая «Нива» взревела, как раненый зверь. Оставшиеся двадцать километров пролетели за двенадцать минут, хотя по этой дороге я обычно ехал не меньше получаса. Когда я подбежал к подъезду Андрея, там уже никого не было.
Нюра Степановна стояла у двери, и ее лицо было белее стены за ее спиной. Она сказала, что он сам поднялся и ушел в квартиру минут десять назад. Я взлетел на третий этаж, перескакивая через три ступеньки, и каждый шаг отдавался болью в моем старом бедре, где до сих пор сидит чеченский осколок. Но я не чувствовал боли, потому что страх за сына убивает любую физическую боль на корню.
Дверь в квартиру Андрея была приоткрыта, и из нее тянуло странным запахом дешевых духов, смешанных с запахом крови и пота. Я вошел, и первое, что увидел, — это кровавые следы на линолеуме, которые вели от прихожей в ванную комнату. Я пошел по этим следам, как по тропе на минном поле: медленно и осторожно, боясь того, что увижу в конце этого пути.
Андрей сидел в ванной прямо на кафельном полу, забившись в угол между стиральной машиной и стеной. На нем было рваное красное платье размера на четыре меньше его собственного, отчего ткань врезалась ему в плечи и треснула по швам. На ногах были натянуты черные капроновые колготки, изодранные в клочья, а на лице я увидел размазанную ярко-красную помаду и потекшую черную тушь, смешанную с кровью из рассеченной брови.
Но все это было ничем по сравнению с его глазами. Глаза моего сына были пустыми. Абсолютно. Полностью. Бездонно пустыми. Я видел такие глаза в Чечне у пленных, которых держали в яме неделями и ломали каждый день. Я видел такие глаза у людей, которые перестали быть людьми. И сейчас эти глаза смотрели на меня с лица моего единственного ребенка.
Я опустился на колени рядом с ним и протянул руку. Но он дернулся от меня, как от удара, и закрыл голову руками. Этот рефлекторный жест испуга ударил меня больнее, чем любая пуля, которая когда-либо попадала в мое тело. Я не стал его трогать. Я просто сел рядом на холодный кафель и сказал тихо, так тихо, как только мог:
— Это папа. Все кончилось. Тебя больше никто не тронет.
Он не реагировал минут десять, а потом медленно опустил руки и посмотрел на меня. Я увидел, что из его пустых глаз текут слезы. Беззвучно, без единого всхлипа. Просто вода из мертвых глаз. Вот тогда я и заплакал. Впервые за всю свою проклятую жизнь. Полковник ВДВ. Три войны, два ранения, орден Мужества. И я сидел на полу в ванной комнате и ревел, обнимая своего взрослого сына, который был одет в рваное женское платье.
Следующие два часа я по кусочкам, по фрагментам вытаскивал из него то, что произошло. Андрей говорил медленно, запинаясь, иногда замолкая на целые минуты. И каждое его слово падало мне в душу, как раскаленный уголь. Он шел домой с ночного дежурства в больнице. Было около семи утра. Прямо у подъезда его перехватили четверо. Подъехали на черном внедорожнике, выскочили, повалили на землю. Он даже не успел достать телефон.
Его затолкали в машину и отвезли куда-то за город, в какой-то коттедж. Там их было уже человек восемь. Молодые, пьяные, обдолбанные. Они заставили его раздеться. Натянули на него это платье. Накрасили ему лицо. Включили музыку и заставили танцевать. Когда он отказывался, его били. Сначала легко, потом сильнее. На третий раз он танцевал. Они снимали все на телефоны. Хохотали. Называли его девочкой и своей подружкой.
Это продолжалось несколько часов. Потом они скинулись и вызвали ему такси до дома. Но такси не приехало, потому что водитель увидел парня в платье и уехал. Тогда они сами привезли его и выкинули у подъезда, как использованную вещь. Андрей замолчал, и я увидел, как его кулаки сжались так, что побелели костяшки. Он сказал, что знает, кто это был. Главного зовут Артур Каримов, ему 25 лет, и его отец Ренат Каримов является депутатом областной думы и владельцем половины торговых центров в городе.
Артур со своей компанией уже давно терроризирует район. Они цепляются к людям на улицах, избивают таксистов, устраивают гонки по тротуарам, и никто ничего не может с ними сделать, потому что папа решает любые проблемы одним телефонным звонком. Андрей пересекся с ними случайно. Неделю назад в приемный покой привезли девушку, которую Артур избил в клубе. Андрей был дежурным хирургом. Он зашил ей лицо и помог написать заявление в полицию. Заявление, конечно, замяли в тот же день, но Артур узнал, кто помог девушке, и решил преподать урок.
Я молча встал с пола, помог сыну подняться, отвел его в комнату и уложил на кровать. Укрыл одеялом, как маленького. Он закрыл глаза, и я понял, что он не спит, но ему нужно побыть одному в темноте. Я вышел на кухню, сел за стол и достал телефон. Мне нужно было увидеть то, что они выложили в сеть. Я нашел это за три минуты. Видео было в нескольких пабликах и уже набрало тысячи просмотров.
На экране мой сын, мой Андрей, танцевал в красном платье под хохот толпы, а снизу шла подпись: «Зацените нашу новую подружку, танцует как богиня». Я досмотрел до конца. Потом закрыл телефон, положил его на стол экраном вниз и несколько минут просто сидел, глядя в стену. Внутри меня происходило то, что происходит с реактором перед взрывом. Тишина. Абсолютная ледяная тишина. А потом — цепная реакция.
Утром я поехал в полицию. Я надел свой лучший костюм, побрился, причесался. Я выглядел как приличный человек, который пришел за помощью к государству. Участковый оказался рыхлым мужиком лет тридцати пяти с масляными глазками и золотыми часами на запястье, которые никак не мог себе позволить человек на его зарплате. Я спокойно и подробно изложил ему суть дела. Показал видео, фотографии побоев на лице сына, назвал имена. Участковый слушал меня, откинувшись в кресле, и на его лице играла улыбочка, которую мне хотелось стереть кулаком, но я держался.
Когда я закончил, он помолчал, потом хмыкнул и сказал:
— Ну, нарядили парня в платье. Ну, пошутили, ребята. Молодые, горячие, бывает. А может, твоему сыну самому понравилось, раз он танцевал на камеру? И что тебе лучше бы забрать заявление и идти домой? Потому что Артур Каримов — это не тот человек, с которым стоит связываться простому пенсионеру.
Я спросил его прямо, значит ли это, что он отказывается принимать заявление. Он перестал улыбаться и наклонился ко мне через стол. И тогда он произнес слова, которые я запомню до конца своей жизни:
— Слушай сюда, дед. Ты сейчас встанешь и выйдешь отсюда тихо и спокойно. А если ты начнешь поднимать шум, то завтра твоему сыночку в квартиру подкинут пакет с веществами, и он поедет не домой, а в колонию. И поверь мне, там его будут наряжать в платье каждый день и без камеры. Вали отсюда, пока я тебя самого не оформил.
Я встал. Я посмотрел ему в глаза тем взглядом, который в свое время заставлял замолкать чеченских полевых командиров на допросах. Участковый на секунду побледнел, но быстро взял себя в руки, потому что за ним стояли деньги и власть. А за мной, по его мнению, не стояло ничего, кроме старости и бессилия. Я молча вышел из кабинета и прошел через весь коридор районного отделения. Каждый мой шаг отпечатывался на казенном линолеуме, как на минном поле.
Я вышел на улицу, вдохнул сентябрьский воздух и сел на лавочку возле отделения. Закон отказал мне. Государство показало мне средний палец. Справедливость захлопнула передо мной дверь и повесила табличку «Не для таких, как ты». Я достал из внутреннего кармана пиджака старый кнопочный телефон. Не смартфон, нет. Древнюю черную «Нокию», которая лежала в этом кармане на случай, который, я надеялся, никогда не наступит.
В этом телефоне было всего четыре номера, и все четыре принадлежали людям, с которыми я прошел через ад и вернулся обратно. Я набрал первый номер. Трубку сняли после второго гудка, и хриплый голос на том конце сказал:
— Слушаю.
Я произнес только три слова:
— Никто, кроме нас.
На другом конце повисла тишина, а потом тот же хриплый голос ответил одним словом:
— Где?
Я назвал адрес своего гаража, потом набрал второй номер, третий, четвертый. Каждый раз — три слова, и каждый раз в ответ — одно. Четыре звонка, четыре ответа. И колесо, которое уже невозможно остановить, начало вращаться. Я убрал телефон обратно в карман и встал с лавочки. Мне было абсолютно спокойно. Так спокойно, как бывает только перед боевой операцией, когда решение принято, план созрел, и остается только выполнить его с хирургической точностью.
Я посмотрел на здание полиции в последний раз. Эти стены должны были защитить моего сына. Но вместо этого они защитили его палачей. «Что ж, — подумал я, — если закон не работает, значит, заработает что-то другое. Что-то старое, надежное и проверенное кровью». Я сел в машину и поехал домой. По дороге я заехал в магазин женской одежды.
Продавщица посмотрела на меня с удивлением, когда я попросил показать платья самого большого размера, туфли на каблуках 43-го и 45-го размеров и яркую косметику. Она спросила, для кого это, и я ответил ей с улыбкой, что для очень особенных людей, которые скоро станут звездами интернета. Она не поняла шутку, а это была не шутка.
Я вернулся домой, зашел к Андрею. Он лежал в той же позе, отвернувшись к стене, и одеяло было натянуто до подбородка. Я сел на край кровати и сказал ему всего одну фразу:
— Сын, я обещаю тебе, что те, кто это сделал, пожалеют о том дне, когда родились на свет.
Он не повернулся и не ответил, но я заметил, как дрогнули его плечи. Он услышал. Этого было достаточно. Я вышел из комнаты, прошел на кухню и начал варить крепкий черный чай. Завтра в моем гараже соберутся четверо мужчин, которые вместе со мной прошли через такое, от чего этот мажор Артур Каримов мочился бы в свои дизайнерские штаны. Завтра начнется операция, у которой нет названия и нет кодового слова, а есть только цель. И цель эта проста, как армейский устав: заставить врага испытать то, что испытала его жертва. Ни больше, ни меньше. Зеркальная справедливость. Око за око. Платье за платье. Позор за позор.
Чай остыл, а я все сидел за столом и смотрел в окно на ночной двор, где восемнадцать часов назад моего сына выбросили из машины, как сломанную куклу. Фонарь качался на ветру, и его свет метался по асфальту, как прожектор на зоне. Где-то в городе Артур Каримов сейчас наверняка сидит в каком-нибудь дорогом клубе и показывает друзьям видео с моим сыном. И они ржут. И заказывают еще шампанского. И чувствуют себя королями этого города.
«Наслаждайся, Артур. Пей свое шампанское. Смейся. Потому что ты даже не представляешь, что идет за тобой. Ни полиция, ни прокуратура, ни суд. За тобой идет кое-что пострашнее. За тобой идут люди в голубых беретах. И когда мы до тебя доберемся, а мы доберемся, ты будешь танцевать для нас. В платье, на каблуках. И камера будет работать».
Гараж стоял на отшибе гаражного кооператива, в самом дальнем ряду, где половина боксов давно заброшена, а вторая половина используется не по назначению. Мой гараж выглядел снаружи, как все остальные: облезлая зеленая краска на железных воротах, ржавый навесной замок, трещины в бетонных стенах. Но внутри все было иначе. Внутри были бетонный пол, который я залил сам, верстак с инструментами, разложенными по армейскому принципу (каждая вещь на своем месте), старый продавленный диван у стены, электрический чайник и четыре кружки, которые не менялись уже пятнадцать лет.
Этот гараж был нашим штабом еще с тех времен, когда мы только вернулись из Второй Чеченской и не могли спать в квартирах, потому что стены давили и потолки падали на голову. Мы приезжали сюда, пили чай, молчали, и это молчание лечило лучше любого психолога. Я приехал к девяти утра и открыл ворота, чтобы проветрить. Сентябрьское солнце светило мягко и лениво, пахло прелой листвой и бензином, и если бы не то, что случилось с Андреем, этот день мог бы быть просто хорошим осенним днем, каких в моей жизни осталось не так уж много.
Я расставил кружки на верстаке, вскипятил чайник и разложил на столе то, что купил вчера в магазине женской одежды. Четыре платья разных цветов и размеров, четыре пары туфель на высоких каблуках, наборы яркой дешевой косметики, парики, чулки. Все это лежало на железном верстаке рядом с гаечными ключами и отвертками и выглядело настолько абсурдно, что я сам невольно усмехнулся. Но усмешка была злой, и я знал, что каждая из этих вещей найдет своего владельца.
Первым приехал Семенович — Михаил Семенович Громов, 51 год, бывший командир разведроты, два ордена Мужества, три ранения, сейчас работает охранником на автостоянке за тридцать тысяч в месяц. Он вошел в гараж, и я увидел, что годы его не пощадили. Он стал еще более худым и жилистым, лицо покрылось глубокими морщинами, а левая рука, которую ему собирали по кусочкам после взрыва в Грозном, двигалась с заметным усилием. Но глаза у него были те же — холодные и внимательные, как у снайпера, которым он и является. Семеныч молча пожал мне руку, оглядел гараж, увидел женские платья на верстаке и поднял одну бровь, но ничего не спросил. Он налил себе чай и сел на диван, ожидая остальных, потому что знал армейское правило: сначала все в сборе, потом разговоры.
Вторым подъехал Батон. Прозвище прилипло к нему еще в учебке, потому что он мог за один присест съесть буханку хлеба и попросить добавки. Алексей Николаевич Батурин, 53 года, как и мне. Бывший сапер, специалист по взрывным устройствам, человек, у которого руки не дрожали, даже когда он резал провода на фугасе, заложенном под мостом, по которому через десять минут должна была пройти колонна. Сейчас Батон работал водителем маршрутки и раздобрел килограмм на двадцать с тех пор, как я видел его последний раз. Но под этим жиром, я знал, скрывалась все та же стальная рама, которую невозможно сломать. Он ввалился в гараж, обнял меня так, что у меня хрустнули ребра, увидел платье на верстаке, хмыкнул и сказал:
— Но ты затейник, командир.
После чего тоже сел ждать. Третьим приехал Казах — Ермек Талгатович Сарсенбаев, 49 лет, самый молодой из нас, бывший командир группы специального назначения, человек, который мог войти в любое здание, как нож в масло, и выйти из него, не оставив ни одного живого противника. Казах был невысоким, сухим и незаметным. Из тех людей, мимо которых проходишь на улице и через секунду забываешь их лицо. Это качество сделало его лучшим разведчиком в нашем батальоне и худшим кошмаром для чеченских боевиков, которые так и не поняли, откуда берется этот бесшумный призрак, вырезающий их посты в ночи. Сейчас он держал маленькую шашлычную на окраине города и выглядел, как обычный добродушный повар. Но я видел, как он вошел в гараж и как его глаза за полсекунды просканировали все пространство, включая углы, потолок и выходы. Старые привычки не умирают, они просто спят.
Четвертым пришел Док — Валерий Андреевич Зубов, 52 года. Бывший военный фельдшер, который в полевых условиях делал такие операции, от описания которых студенты медицинских вузов падают в обморок. Док прошел обе чеченские кампании и Сирию. Вытащил с того света не меньше сотни бойцов, включая меня самого, когда тот осколок вошел мне в бедро и перебил артерию. Если бы не его руки, я бы истек кровью в горах Ведено за двадцать минут. Сейчас Док работал фельдшером на скорой помощи и выглядел усталым, как человек, который видел слишком много чужой боли. Но когда он услышал вчера мой звонок и мои три слова, он не задал ни одного лишнего вопроса.
Все четверо сидели передо мной и ждали. Я стоял перед ними, как когда-то стоял перед своими бойцами на оперативных совещаниях, и ощущал ту же самую тяжелую уверенность, что мы справимся, потому что другого варианта просто нет. Я начал говорить и рассказал им все с самого начала. Про Андрея, про мажоров, про платья, про видео в сети, про участкового, который угрожал подбросить наркотики, про Артура Каримова и его папашу-депутата. Я не торопился и не повышал голос. Я излагал факты так, как излагал бы боевую обстановку перед разведвыходом.
Когда я закончил, в гараже повисла такая тишина, от которой звенит в ушах. Семенович медленно поставил кружку на верстак. Батон перестал улыбаться, и его лицо стало каменным. Казах прищурился так, что его глаза превратились в две узкие щели. Док побледнел и сжал челюсти. Семенович заговорил первым, и его голос был тихим, как шелест снега перед лавиной. Он сказал, что у него тоже есть сын, и что если бы кто-то сделал с его сыном подобное, то он бы не платье покупал, а патроны. Батон добавил, что он знает Каримова-старшего, потому что тот владеет автобусным парком, где Батон когда-то пытался устроиться, и что этот Каримов — мразь каких мало, давит простых людей, как тараканов, и прикрывается депутатским мандатом.
Казах ничего не сказал, но встал, подошел к верстаку, взял одно из платьев, посмотрел на бирку с размером и кивнул с таким выражением лица, будто оценивал снаряжение перед выходом на задание. Док спросил только одно:
— Когда?
Я разложил на верстаке лист бумаги и начал рисовать схему. Мне нужна была информация: где Артур Каримов проводит время, с кем он ездит, сколько человек в его свите, есть ли у него профессиональная охрана или только дружки-качки, какие машины, какие маршруты, какие привычки. Я дал каждому задание, и каждый знал, что делать, потому что мы работали вместе столько лет, что понимали друг друга без лишних слов.
Казах взял на себя наружное наблюдение, потому что лучше него в слежке не было никого во всем нашем батальоне. Семеныч должен был пробить Артура через свои старые контакты в силовых структурах. У него остались люди, которые ему были обязаны жизнью и которые ничего не забыли. Батон отвечал за транспорт и логистику. Нужен был фургон без опознавательных знаков и помещение, где мы могли бы работать без свидетелей. Док готовил аптечку на случай, если что-то пойдет не так и кому-то понадобится медицинская помощь, причем я имел в виду нас, а не мажоров, хотя Доку я это уточнять не стал.
Три дня мы работали как часовой механизм. Казах сел в свою неприметную серую «Приору» и начал пасти Артура Каримова с утра до ночи. Уже к концу первого дня он выдал мне полную картину. Артур жил в загородном коттедже отца, но каждый вечер приезжал в город. У него было три основных точки: ресторан «Ривьера», где он ужинал, кальянная «Дым», где он проводил время с дружками, и ночной клуб «Империя», где он зависал до утра по пятницам и субботам. Именно «Империя» была его главным логовом. VIP-ложа на втором этаже, отдельный вход, своя охрана из двух человек плюс четыре-пять дружков, которые всегда рядом.
Казах посчитал всех и нарисовал мне схему клуба, включая запасные выходы, кухню, подсобные помещения и расположение камер наблюдения. Он сделал это за один вечер, просто зайдя в клуб под видом обычного посетителя и заказав чай за стойкой. Никто не обратил на него внимания, потому что Казах обладал уникальным даром быть невидимым в любой толпе. Семенович добыл информацию, которая изменила весь мой план. Оказалось, что в эту субботу, то есть через три дня, в городском конгресс-холле «Урал» проходит благотворительный прием, организованный фондом Рената Каримова. Прием приурочен ко Дню города. Будет пресса, телевидение, местные чиновники, и сам Каримов-старший должен выступить с речью о нравственном воспитании молодежи.
Я попросил Семеновича повторить последнюю фразу, и он повторил, глядя мне в глаза:
— Ренат Каримов, чей сын похищает людей и наряжает их в женские платья, будет произносить речь о нравственном воспитании молодежи. Перед камерами. В прямом эфире местного телеканала.
Мне даже не нужно было ничего говорить, Семенович уже все понял по моему лицу и медленно кивнул. Батон нашел фургон — старый белый цельнометаллический «Форд Транзит», без всяких логотипов и надписей, купленный за наличные у какого-то фермера в соседнем районе. Номера Батон поставил транзитные, одноразовые. Кроме фургона, он нашел помещение — заброшенный склад бывшей мебельной фабрики на промзоне, пустой, с глухими стенами и воротами, через которые мог заехать фургон. Батон проверил его лично: кричал внутри, стучал по стенам, выходил наружу и слушал. Тишина. Звукоизоляция, как в бункере.
В четверг вечером мы собрались в гараже снова, и я разложил перед ними окончательный план операции. Первая фаза — в пятницу ночью: проникновение в клуб «Империя», нейтрализация охраны, захват Артура Каримова и его ближайших трех дружков, которые участвовали в издевательстве над Андреем, эвакуация на склад. Вторая фаза — на складе: переодевание, фиксация на камеру, подготовка к третьей фазе. Третья фаза — в субботу утром: доставка мажоров в их новом облике к Конгресс-холлу «Урал» аккурат к моменту, когда их папочка Каримов будет произносить свою речь о нравственности перед камерами и журналистами.
Я обвел взглядом четверых мужчин, сидевших передо мной. Каждый из них прошел через такое, от чего обычные люди сходят с ума. Каждый из них потерял часть себя на войне — здоровье, сон, способность жить нормальной жизнью. Но ни один из них не потерял главного — понятия о чести и справедливости. Я спросил каждого по очереди, готов ли он, и каждый ответил одинаково:
— Да.
Мы просидели в гараже до двух часов ночи, отрабатывая каждую деталь. Как заходим, как нейтрализуем, как выносим. Сколько времени на каждую фазу? Что делать, если охрана вооружена? Что делать, если кто-то из мажоров успеет вызвать полицию? Что делать, если на складе нас засекут? У нас был план А, план Б и план С на каждый этап. Потому что война научила нас простой истине: ни один план не выдерживает столкновения с реальностью. Но наличие плана повышает шансы выжить в десять раз.
Перед тем как разъехаться, я посмотрел на своих братьев и сказал то, что должен был сказать. Я сказал, что это не их война и не их сын, и что никто из них не обязан рисковать своей свободой ради моей семейной проблемы. Я сказал, что если кто-то хочет отказаться, то пусть уезжает сейчас, и я не скажу ни слова упрека. Батон встал первым, подошел ко мне и положил свою огромную ладонь мне на плечо. Он сказал, что двадцать лет назад я вынес его на себе из горящего БТР, и что с тех пор моя война — это его война, и что мне следует заткнуться и раздать задачи. Семенович просто молча поднял кружку. Казах произнес свою любимую казахскую поговорку, которая в переводе означала примерно: «Друг познается не в беде, а вместе за беду». Док сказал, что у него смена в субботу утром, но он поменяется, и что скальпель он заточил на всякий случай, хотя это была шутка, но с Доком никогда нельзя быть уверенным.
Я закрыл гараж и поехал домой. По дороге я заехал к Андрею. Он не спал. Он сидел в темноте перед ноутбуком, и я увидел, что он читает комментарии под тем видео. Кто-то сочувствовал, кто-то смеялся, кто-то писал, что он сам виноват, что не дал сдачи. Я закрыл ноутбук, посмотрел на сына и сказал ему, чтобы он набрался терпения, и что к воскресенью все изменится. Он спросил, что я собираюсь сделать. Я ответил, что собираюсь сделать так, чтобы Артуру Каримову и его друзьям никогда больше не пришло в голову трогать чужих сыновей. Андрей посмотрел на меня долго и внимательно, и впервые за эти дни я увидел в его глазах что-то живое. Не радость, нет. Надежду. Хрупкую, как огонек зажигалки на ветру, но живую. Мне этого было достаточно.
Завтра пятница. Завтра ночью мы идем в «Империю». Артур Каримов сейчас наверняка сидит в своей VIP-ложе и даже не подозревает, что пять мужиков в возрасте его отца уже знают каждый квадратный метр этого клуба, каждую камеру, каждый выход и каждую слабую точку его охраны. Он не подозревает, что на заброшенном складе уже ждут платья его размера. Он не подозревает, что послезавтра утром его собственный отец увидит его таким... каким Артур сделал моего сына. И самое главное! Артур Каримов не подозревает, что война — это не то, что он видел в кино. Война — это когда тихие немолодые мужчины молча входят в твою жизнь и методично разбирают ее на куски.
Пятница наступила быстрее, чем я ожидал. И весь день я провел в состоянии, которое хорошо знакомо любому человеку, ходившему в бой. Это не страх и не волнение. Это абсолютная ясность сознания, когда каждый звук становится четким, каждая деталь видится ясно, и тело само переключается в режим, который гражданские люди никогда не поймут. Я проверил снаряжение трижды, хотя там нечего было особо проверять, потому что мы шли не на войну, а на спецоперацию в ночном клубе. И наше оружие было не автоматами, а женскими платьями и тушью для ресниц. Но принцип оставался тем же самым. Подготовка решает все.
В восемь вечера я приехал на склад, где нас уже ждал Батон со своим белым фургоном. Он загнал его внутрь и закрыл ворота. Внутри склада мы оборудовали все, что нужно: четыре стула, привинченных к полу, стол с реквизитом, освещение от двух строительных прожекторов и камеру на штативе, которую Семенович одолжил у знакомого видеографа, сказав, что «снимает поздравления на юбилей». Казах приехал последним и привез свежую разведку. Он провел весь день у клуба «Империя», наблюдая за сменой охраны и перемещениями персонала. Новости были хорошие.
Охрана клуба состояла из четырех человек на входе и двоих наверху у VIP-зоны. Личная охрана Артура — это два бывших спортсмена, братья-близнецы Руслан и Рустам. Оба борцы. Оба здоровые. Но Казах понаблюдал за ними и сказал, что они расслаблены, ленивы и самоуверенны, потому что за все время работы на Артура им ни разу не приходилось иметь дело с кем-то серьезнее пьяного посетителя.
— Они не профессионалы, они мебель с мускулами, — резюмировал он.
Мы выехали со склада в одиннадцать вечера. Батон за рулем фургона, я рядом. Семеныч, Казах и Док — в кузове. Ехали молча. В фургоне было темно и пахло соляркой, и я подумал, что точно так же мы ехали двадцать лет назад в кузове БТРа по дороге к Аргунскому ущелью. Только тогда вокруг нас были горы, а сейчас — спальные районы с горящими окнами, за которыми люди смотрели телевизор и даже не подозревали, что мимо них проезжает маленькая армия, идущая на войну, которой нет ни в одной сводке.
Клуб «Империя» располагался в переделанном здании бывшего кинотеатра на центральной улице. Двухэтажное строение с черным фасадом, неоновой вывеской и очередью у входа, которая тянулась вдоль всего квартала. Музыка грохотала так, что стекла припаркованных рядом машин вибрировали в ритм басов. Батон проехал мимо главного входа и свернул в переулок. Казах накануне нашел то, что нам было нужно: служебный вход со стороны двора, через который завозили продукты и выносили мусор. Железная дверь, электронный замок, одна камера наблюдения, направленная на крыльцо.
Батон припарковал фургон в двадцати метрах от двери задом, так чтобы при погрузке нас не было видно с улицы. Казах вышел первым. Он надел серую рабочую куртку и кепку и стал похож на грузчика или разнорабочего. Он подошел к камере наблюдения над служебным входом и аккуратно повернул ее в сторону стены. Это заняло у него три секунды. Затем он достал из кармана маленький прибор размером со спичечный коробок — штуку, которую он привез с собой и о происхождении которой я не стал спрашивать. Он приложил прибор к электронному замку, и через десять секунд дверь щелкнула. Казах обернулся к нам и кивнул. Мы пошли.
Внутри пахло кухонным жиром, сигаретным дымом и дорогим алкоголем. Узкий коридор вел мимо кухни, где повара гремели кастрюлями и не обратили на нас никакого внимания, потому что в клубной кухне в пятницу ночью такой хаос, что даже слон прошел бы незамеченным. Казах шел впереди, я за ним, Семенович и Док следом, Батон замыкал. Мы двигались тихо, быстро, без единого лишнего движения. Любой, кто увидел бы нас со стороны в эти минуты, понял бы, что эти пятеро мужчин не впервые входят в чужое здание с намерением забрать оттуда то, что им нужно.
Лестница на второй этаж находилась в конце коридора за дверью с табличкой «Только для персонала». За этой дверью начиналась VIP-зона. Казах остановился и показал мне на пальцах: два охранника. Один слева, один справа от входа в ложу. Я кивнул и показал Семенычу и Доку на левого, а себе и Казахстану взял правого. Батон оставался на лестнице как заслон на случай, если снизу кто-то поднимется.
Мы вышли из-за двери одновременно. Охранники стояли именно там, где сказал Казах. Двое здоровых парней в черных футболках с рациями на поясах. Они увидели нас, и на их лицах появилось выражение, которое я видел сотни раз в жизни. Выражение человека, который понимает, что происходит что-то неправильное, но не успевает отреагировать. Семенович и Док были рядом с левым охранником в одну секунду. Семенович зажал ему горло предплечьем левой руки, той самой, которая была собрана по кусочкам после Грозного. А Док прижал ему рацию к поясу, чтобы он не успел нажать кнопку. Охранник захрипел, дернулся и через четыре секунды обмяк. Семенович аккуратно опустил его на пол.
Правый охранник оказался быстрее, он успел сделать шаг назад и потянуться к рации, но Казах уже был рядом с ним. Я даже не увидел, что именно сделал Казах. Его рука мелькнула, как тень, и охранник согнулся пополам, а затем тихо сполз по стене с выражением крайнего удивления на лице. Казах забрал у него рацию и выключил ее. Все заняло меньше десяти секунд. Ни звука, ни крика, ни единого лишнего движения. Мы связали обоих пластиковыми стяжками за руки и за ноги, заклеили рты строительным скотчем и уложили в подсобное помещение рядом с лестницей. Они придут в себя через полчаса. К тому времени нас здесь уже не будет.
Дверь в VIP-ложу была тяжелой, обитой кожей, с позолоченной ручкой. За этой дверью гремела музыка и слышался хохот. Я остановился на секунду и прислушался. Я услышал голос, молодой, наглый, самоуверенный, который перекрикивал музыку. Голос говорил, что надо бы еще кого-нибудь найти и нарядить, потому что прошлый раз было весело. Другие голоса ржали в ответ. Я почувствовал, как мои пальцы сами собой сжались в кулаки, и мне пришлось сделать над собой усилие, чтобы разжать их. Не сейчас. Кулаки будут потом, если понадобится. Сейчас мы работаем чисто.
Я открыл дверь и вошел первым. VIP-ложа представляла собой большую комнату с кожаными диванами, стеклянным столом, заваленным бутылками шампанского и остатками еды, и огромным окном, выходящим на танцпол внизу. В комнате находились шестеро. Артур Каримов сидел в центре дивана, и я узнал его сразу по фотографиям, которые добыл Семеныч. 25 лет, смуглый, с модной стрижкой и золотой цепью толщиной в палец на шее. По бокам от него сидели трое его дружков, тех самых, что были на видео с моим сыном. Братья-близнецы Руслан и Рустам стояли у окна с бокалами в руках. Еще двое парней сидели в углу, но я определил по их позам и одежде, что это просто собутыльники, а не участники того, что случилось с Андреем.