Артур увидел меня первым. На его лице появилось раздраженное выражение человека, которому помешали развлекаться. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но не успел, потому что за мной в комнату вошли Казах и Семенович. Братья-близнецы среагировали первыми. Они отставили бокалы и двинулись к нам с тем тупым, уверенным выражением, которое бывает у людей, привыкших решать все проблемы размером своих мышц. Руслан замахнулся на Казаха, и это была его главная ошибка. Потому что Казах нырнул под его руку и нанес два коротких удара в корпус, после которых Руслан сложился, как карточный домик, и рухнул на стеклянный стол, разбив его на куски.
Рустам, увидев это, бросился на Семеныча, который даже не стал бить его, а просто перехватил его руку, провернул её за спину и впечатал лицом в стену с такой точностью, что Рустам потерял сознание мгновенно, даже не пискнув. Трое дружков Артура вскочили с дивана, и я увидел в их глазах тот перелом, который происходит, когда человек понимает, что он больше не хищник, а добыча. Один из них, самый крупный, схватил бутылку шампанского и замахнулся на меня. Я перехватил его руку на полпути, вывернул кисть, и бутылка упала на ковер. Он попытался ударить меня левой, но я вошел ему в корпус и отработал серию по ребрам и печени. Три удара, каждый точный, как выстрел. Он согнулся и упал на колени, хватая ртом воздух.
Второй и третий дружки не стали повторять его ошибку. Они просто подняли руки и попятились к стене, потому что к этому моменту в комнате стояли пятеро мужчин, которые только что за считанные секунды уложили троих бойцов. И в глазах этих мужчин горел огонь, от которого любому нормальному человеку хочется бежать. Артур Каримов сидел на диване и не двигался. Он побледнел так сильно, что его смуглая кожа стала землистой. Его руки тряслись, и я видел, как на его дизайнерских брюках стоимостью в мою месячную пенсию расплывается темное пятно. Он смотрел на меня, и я видел, что он пытается понять, кто я такой и чего я хочу.
Я подошел к нему вплотную, наклонился и посмотрел ему в глаза. Я сказал тихо, почти шепотом, так, чтобы слышал только он:
— Здравствуй, Артур. Я отец твоей новой подружки, помнишь? Того парня, которого ты нарядил в платье. Меня зовут Виктор Петров, и я пришел пригласить тебя на вечеринку.
Его глаза расширились, и я увидел в них ужас. Чистый, животный, первобытный ужас человека, который впервые в жизни столкнулся с чем-то, что нельзя решить папиными деньгами. Я выпрямился и дал команду:
— Работаем.
Батон вошел в комнату с мешками. Плотными черными тканевыми мешками, которые мы использовали в армии для транспортировки. Двоих парней из угла, которые не имели отношения к Андрею, я отпустил, сказав им, что они сейчас выйдут через служебный вход и забудут все, что видели. А если не забудут, то я помогу им забыть. Они кивали так часто и быстро, что казалось, у них отвалятся головы, и вылетели из комнаты, не оглядываясь. Братьев-близнецов мы тоже оставили. Они были наемной охраной и к издевательству над Андреем отношения не имели. Они лежали без сознания, и когда очнутся, то обнаружат, что их босс испарился. И им придется объяснять это его папочке, что само по себе будет для них достаточным наказанием.
Мы упаковали четверых: Артура и его трех дружков. Мешки на головы, стяжки на руки, скотч на рты. Каждого выносили по одному через служебный вход и грузили в фургон. Казах шел впереди, проверяя коридоры. Батон нес тела на плече, как мешки с картошкой. Семеныч и Док контролировали фланги, я координировал. Вся эвакуация заняла четырнадцать минут. Когда последнее тело оказалось в фургоне, Казах вернулся и повернул камеру наблюдения обратно в исходное положение. Мы не оставили ни одного следа.
Батон завел фургон, и мы выехали из переулка тихо, без спешки, соблюдая каждое правило дорожного движения, потому что глупо провалить операцию из-за штрафа за превышение скорости. По дороге на склад я сидел в кузове рядом с четырьмя мешками, из которых доносились приглушенные звуки. Кто-то мычал, кто-то всхлипывал, кто-то пытался шевелиться. Фургон покачивался на неровностях дороги, и я смотрел на эти мешки и думал о том, что четыре дня назад моего сына вот так же везли в машине, беспомощного и испуганного, и те, кто это делал, ржали и веселились. Теперь их очередь лежать в темноте и не знать, что с ними будет. Теперь их очередь чувствовать то, что чувствовал он.
Но это еще не конец. Это только начало. Настоящее представление начнется завтра утром, когда на них наденут платья и каблуки и отвезут навстречу с папочкой. И вот тогда, только тогда, я сочту, что баланс восстановлен. Фургон свернул на промзону, и фары осветили ржавые ворота склада. Батон вышел, открыл их, заехал внутрь и закрыл ворота за собой. Мы выгрузили мешки и усадили их на стулья, привинченные к полу. Сняли мешки с голов. Четыре лица моргали на свету строительных прожекторов. Четыре пары глаз, полных ужаса, смотрели на пятерых немолодых мужчин, стоявших перед ними полукругом.
Я подошел к верстаку и взял в руки красное платье. То самое красное платье. Точную копию того, в которое они нарядили моего сына. Я поднял его так, чтобы все четверо видели, и произнес только одну фразу:
— Примерка начинается, девочки!
Строительные прожекторы заливали склад белым безжалостным светом, от которого невозможно спрятаться и невозможно отвести глаза. Четыре стула стояли в ряд посреди бетонного пола, и на каждом стуле сидел человек со связанными за спиной руками и заклеенным ртом. Артур Каримов сидел крайним слева, и его лицо представляло собой маску из пота, слез и соплей, которые текли поверх строительного скотча, заклеивавшего ему рот. Рядом с ним сидел его ближайший дружок Максим Ворохов по кличке Ворох, здоровый, откормленный парень 24 лет, сын владельца сети автосервисов, тот самый, который на видео держал Андрея за руки, пока другие натягивали на него платье. Третьим был Денис Голубев, 26 лет, сын застройщика, тот, который снимал все на камеру и потом выкладывал в сеть с комментариями. Четвертым сидел Эдуард Минаев по кличке Эдик, 23 лет, самый младший в компании, сынок хозяина ресторанной сети, тот, который красил Андрею лицо и ржал громче всех.
Я знал каждого из них по имени, по фамилии, по кличке и по роли, которую он сыграл в издевательстве над моим сыном. Семенович поработал на славу и добыл всю информацию, включая их аккаунты в социальных сетях, где они хвастались машинами, деньгами и своей безнаказанностью. Я стоял перед ними и держал в руках красное платье. Тишина на складе была такой густой, что я слышал, как капает вода из какой-то трубы в дальнем углу и как бешено колотятся четыре молодых сердца в четырех молодых грудных клетках. Я дал им несколько минут, чтобы осознать свое положение, потому что спешить было некуда. Ночь длинная, склад надежный. А утро, когда нам нужно быть у Конгресс-Холла, наступит еще не скоро.
Я подошел к Артуру и медленно отклеил скотч с его рта. Он сразу начал кричать, и первое, что он сказал, было именно то, что я и ожидал. Он заорал, что я покойник, и что его отец сотрет меня в порошок, и что я не знаю, с кем связался. Я подождал, пока он закончит, и спросил его спокойно:
— Ты закончил?
Он замолчал на секунду, набрал воздуха и снова заорал, что у его отца связи в ФСБ и что меня найдут и закопают. Я снова подождал. Он орал минуты три, и за эти три минуты я узнал, что его отец знаком с генералами, что у его семьи есть адвокаты, которые стоят больше, чем моя квартира, что меня посадят на двадцать лет и что в тюрьме меня будут каждый день использовать как женщину. Когда он выдохся и замолчал, я посмотрел ему в глаза и произнес тихо и раздельно:
— Артур, четыре дня назад ты похитил моего сына. Ты привез его в свой коттедж. Ты раздел его. Ты надел на него женское платье. Ты накрасил ему лицо. Ты заставил его танцевать. Когда он отказывался, ты его избил. Потом ты снял это на камеру и выложил в интернет. Потом ты выбросил его у подъезда, как мусор. Я ходил в полицию, а твой ручной участковый посмеялся мне в лицо и угрожал подбросить моему сыну наркотики. Ты думал, что на этом все закончилось? Ты думал, что тебе за это ничего не будет? Ты ошибся, Артур. Ты ошибся. Страшно.
Я развернул красное платье и повесил его на спинку пустого стула прямо перед ним. Потом я достал из сумки туфли на высоком каблуке, чулки, парик и набор косметики и разложил все это на столе, аккуратно, не торопясь, как хирург раскладывает инструменты перед операцией. Артур смотрел на все это, и я видел, как до него медленно доходит, что именно сейчас произойдет. Его лицо менялось на глазах. Сначала непонимание, потом осознание, потом ужас. Он затряс головой и начал повторять: «Нет, нет, нет, нет», как заевшая пластинка. Его дружки, которые до этого момента молчали под скотчем, начали мычать и дергаться на стульях.
Батон подошел к Артуру сзади и разрезал стяжки на его руках. Артур вскочил со стула и бросился бежать к воротам. Он пробежал три шага, и Казах перехватил его так легко и буднично, как ловят ребенка, играющего в догонялки. Артур попытался ударить Казаха, и Казах позволил ему это сделать. Кулак Артура попал казаху в плечо и отскочил, как от бетонной стены. Казах даже не поморщился. Он просто взял Артура за шиворот и за ремень и отнес его обратно на стул, как котенка. Артур сидел и тяжело дышал, и на его лице было написано отчаяние человека, который впервые в жизни понял, что деньги и связи не работают и что перед ним стоят люди, которых невозможно купить, запугать или остановить.
Я подошел к нему и сказал:
— Одевайся.
Он посмотрел на платье, потом на меня и прошептал:
— Пожалуйста, не надо. Я дам вам денег, любые деньги. Хотите миллион, два миллиона, пять? У меня есть, я переведу прямо сейчас. Только не это, пожалуйста.
Его голос дрожал и срывался, и он выглядел жалко, так жалко, что на секунду во мне шевельнулось что-то похожее на сомнение. Но потом я вспомнил глаза Андрея. Пустые, мертвые глаза моего сына, сидящего на полу в ванной, в рваном платье, с размазанной по лицу помадой. И это сомнение умерло, не родившись. Я наклонился к Артуру и сказал ему:
— Мой сын тоже просил тебя остановиться, и ты не остановился. Мой сын тоже говорил «не надо», и ты ржал ему в лицо. Никаких денег, Артур. Ты наденешь это платье, ты наденешь эти каблуки, ты наденешь этот парик, и ты будешь красивой, такой же красивой, какой ты сделал моего сына.
Артур заплакал. Не зарыдал, не заревел, а именно заплакал, тихо и жалко, как ребенок, которого поймали на чем-то постыдном. Слезы текли по его щекам и капали на красную ткань платья, лежавшего у него на коленях. Я не чувствовал к нему жалости. Я чувствовал холодное удовлетворение сапера, который, наконец, нашел провод, ведущий к мине. Семенович тем временем занялся остальными тремя. Он освободил их по одному, и каждый прошел через тот же самый путь. Ворох попытался сопротивляться и получил от Батона одну короткую затрещину, после которой сидел тихо и делал все, что ему говорили. Денис Голубев, тот самый, который снимал видео и был оператором этого позора, оказался самым трусливым из всех. Он начал раздеваться сам еще до того, как ему приказали, торопливо срывая с себя дизайнерскую одежду трясущимися руками. Эдик Минаев стоял в углу, и его тошнило от страха. Док подошел к нему и дал таблетку от тошноты, потому что нам не нужно было, чтобы он испачкал свой будущий наряд.
Процесс переодевания занял около часа, и этот час стал самым тяжелым и одновременно самым удовлетворяющим часом в моей жизни. Мы действовали методично и спокойно. Каждого мажора заставили снять всю одежду до белья. Затем каждому выдали комплект: платье, чулки, туфли на каблуках, парик. Артуру досталось красное платье, точная копия того, в которое они нарядили Андрея. Вороху — розовое с блестками. Денису — зеленое с вырезом на спине. Эдику — черное короткое. Туфли подходили по размеру, потому что Казах заранее выяснил размер обуви каждого, и я купил именно те, что нужно. Самым тяжелым моментом были ни платье, ни чулки. Самым тяжелым были каблуки.
Артур не мог стоять на них и падал, и каждый раз, когда он падал, мы поднимали его и ставили снова. Он шатался, его щиколотки подворачивались, и на его лице была гримаса боли и унижения, от которой мне хотелось сказать ему: «Теперь ты понимаешь, что чувствовал мой сын?» Но я молчал. Мне не нужно было это говорить. Он и так все понимал. Я видел это в его глазах. Потом мы занялись макияжем. Док оказался неожиданно ловким в этом деле, и когда я удивленно посмотрел на него, он пожал плечами и сказал, что у него три дочери и что он каждое утро наблюдает, как они красятся, и кое-чему научился. Он работал быстро и аккуратно. Тональный крем, тени, тушь, помада. Яркая, вульгарная, кричащая.
Когда Док закончил с Артуром и повернул его лицом к нам, Батон присвистнул и сказал:
— Ну вот, теперь ты красотка, Артурчик! Папа бы тобой гордился!
Артур закрыл глаза, и по накрашенному лицу снова потекли слезы, оставляя черные дорожки от туши. Когда все четверо были полностью готовы, я включил камеру на штативе и поставил их в ряд перед ней. Четверо молодых мужчин в женских платьях на высоких каблуках, с ярким макияжем и париками на головах. Они стояли, покачиваясь, не поднимая глаз, и выглядели именно так, как должны были выглядеть — жалкими и раздавленными. Точно так же, как выглядел мой сын на их видео. Зеркальное отражение. Полная симметрия.
Я встал за камерой и сказал:
— А теперь вы запишите обращение. Каждый из вас посмотрит в камеру и скажет следующее: своё имя, имя своего отца и что именно вы сделали с Андреем Петровым. Подробно.
Артур поднял голову и прошептал:
— Если я это сделаю, вы отпустите нас?
Я сказал:
— Нет. Но если вы этого не сделаете, будет хуже.
Он спросил:
— Куда хуже?
Я ответил:
— Артур, ты еще даже не представляешь, куда именно вы поедете утром в этих платьях. Поверь мне, после этого ты будешь мечтать, чтобы все закончилось здесь, на этом складе.
Он посмотрел на меня, и я видел, как в его голове работает мысль. Он пытался просчитать, что я задумал, но не мог, потому что его мозг, привыкший решать проблемы деньгами и связями, был бессилен перед логикой человека, который решает проблемы тактикой и стратегией. Они записали обращение, каждый по очереди. Артур говорил первым, и его голос срывался на каждом слове. Он назвал себя, назвал своего отца, депутата областной думы Рената Каримова, и рассказал на камеру подробно, со всеми деталями, как они похитили Андрея Петрова, как раздели его, как нарядили в платье, как избивали, когда он отказывался танцевать, как снимали на видео и как выложили в сеть. Ворох говорил после него и добавил, что именно он держал Андрея, пока другие натягивали платье. Денис признался, что он снимал и выкладывал видео. Эдик рассказал про косметику и про то, как они все ржали.
Когда запись была закончена, я выключил камеру и вынул карту памяти. Это была страховка. Если кто-то из них или их папочек попытается после всего этого достать меня или моих братьев, эта запись окажется у каждого журналиста в стране. Батон разлил чай по кружкам для нас пятерых, и мы сели на диван, оставив четверых мажоров стоять посреди склада в платьях на каблуках, потому что сидеть я им не разрешил. Они стояли, покачиваясь, и их ноги в непривычной обуви дрожали от усталости и страха. Мы пили чай и молчали. И это молчание было красноречивее любых слов.
За стенами склада начинало светлеть. Сентябрьский рассвет подкрадывался медленно и неуверенно, и первые лучи солнца пробивались сквозь щели в воротах, рисуя полосы света на бетонном полу. Семенович посмотрел на часы и сказал мне:
— Командир, через три часа начнется мероприятие в Конгресс-холле.
Я кивнул и допил чай. Пора было переходить к финальной фазе операции. Я встал, подошел к четверке и посмотрел на каждого по очереди. Они смотрели на меня снизу вверх, несмотря на каблуки, потому что их плечи были опущены и головы вжаты в них, и от их вчерашней наглости не осталось ни следа. Я сказал:
— Через три часа ваш папа, Артур, будет стоять на сцене Конгресс-холла «Урал» и произносить речь о нравственном воспитании молодежи. Камеры, журналисты, весь город будет смотреть. И в этот момент вы четверо в этих самых платьях и на этих самых каблуках выйдете к нему прямо на глазах у всех, с табличками на шеях. И весь город увидит, какую молодежь на самом деле воспитал депутат Каримов.
Артур поднял голову, и на его размазанном накрашенном лице я увидел выражение, которое видел только один раз в жизни. На лице чеченского полевого командира, когда тот понял, что он в окружении и выхода нет. Артур открыл рот, закрыл его, снова открыл и, наконец, прошептал одно слово:
— Нет.
Я ответил ему одним словом:
— Да.
И отвернулся, потому что разговаривать больше было не о чем. Я взял маркер и четыре куска картона и начал писать таблички, которые утром повиснут на их шеях. Надпись на первой табличке для Артура гласила: «Я Артур Каримов, сын депутата. Я похищаю людей и одеваю их в платья. Папа, как тебе мой наряд?» Маркер скрипел по картону в тишине склада, и этот звук был похож на скрип пера, подписывающего приговор.
Утро субботы, 28 сентября, выдалось холодным и пасмурным. Небо затянуло серыми тучами, и в воздухе висела та особенная осенняя сырость, которая пробирает до костей и заставляет живых завидовать мертвым. Но мне было тепло. Внутри меня горел огонь, который не мог потушить никакой холод, потому что этот огонь питался справедливостью. А справедливость, как известно, самое горючее топливо на земле.
Мы загрузили четверку в фургон в шесть утра. Они еле переставляли ноги в своих каблуках, и Батону пришлось буквально заносить каждого в кузов, потому что за ночь, проведенную на ногах, их мышцы свело судорогой, и они едва могли двигаться. Я посмотрел на них перед погрузкой в последний раз и убедился, что все на месте. Платья расправлены, парики надеты. Макияж подновлен, потому что Док встал на час раньше и привел их лица в порядок, заново подкрасив потекшую тушь и помаду. Таблички висели на шеях на веревочках, и каждая надпись была четкой и читаемой с расстояния в десять метров. Я проверил это лично.
По дороге к конгресс-холлу «Урал» я сидел в кабине рядом с Батоном и смотрел на просыпающийся город. Люди шли на работу, машины стояли в пробках, дворники мели тротуары, и жизнь шла своим обычным порядком. Никто из этих людей не подозревал, что белый фургон, который стоит рядом с ними на светофоре, везет в своем кузове четырех мажоров в женских платьях. И что через полтора часа этот город содрогнется от скандала, который затмит все предыдущие скандалы, вместе взятые. Казах ехал впереди нас на своей «Приоре» и играл роль передового дозора. Он должен был первым подъехать к конгресс-холлу и оценить обстановку. Семенович и Док ехали позади на машине Дока и контролировали тылы.
Конгресс-холл «Урал» представлял собой огромное стеклянное здание в центре города, построенное на деньги областного бюджета три года назад и ставшее главной площадкой для всех официальных мероприятий региона. Перед зданием была широкая площадь с фонтаном, который уже отключили на зиму, и именно на этой площади должно было развернуться наше финальное действие. Казах позвонил мне в 7:30 и доложил, что площадь перед холлом уже готовится к мероприятию. Рабочие устанавливают сцену с микрофонами, развешивают баннеры с надписью «Вместе за будущее наших детей» и логотипом благотворительного фонда Рената Каримова. Телевизионщики местного канала уже приехали и настраивают камеры. Журналисты толпятся у входа. Начало мероприятия в 9:00. Каримов-старший, по данным Семеныча, приедет к 8:30.
Мы припарковали фургон в переулке за зданием в ста пятидесяти метрах от площади. Батон заглушил двигатель, и мы стали ждать. В кузове было тихо. Наши четверо гостей молчали, потому что за ночь они выплакали все слезы и выкричали все слова, и теперь сидели в оцепенении, смирившись с неизбежным или просто потеряв волю к сопротивлению. Я периодически открывал окошко между кабиной и кузовом и проверял их состояние. Они были целы, в сознании, и их наряды выглядели именно так, как я задумал: ярко, вульгарно и абсолютно унизительно.
Без двадцати девять Казах сообщил, что Каримов-старший прибыл. Черный «Мерседес» представительского класса подъехал к главному входу Конгресс-холла, и из него вышел Ренат Каримов собственной персоной. Крупный мужчина в дорогом костюме с тем уверенным выражением лица, которое бывает у людей, убежденных, что мир вращается вокруг них. Его встретили помощники, журналисты потянулись к нему с микрофонами, камеры застрекотали. Каримов улыбался и жал руки и выглядел как человек, у которого все под контролем и в чьей жизни не может произойти ничего незапланированного. Бедный наивный человек.
В 8:55 Каримов поднялся на сцену. Площадь перед конгресс-холлом была заполнена людьми. Чиновники, бизнесмены, журналисты, простые горожане, которых привлекла бесплатная развлекательная программа. Камера местного телеканала транслировала происходящее в прямом эфире утренней программы. Каримов подошел к микрофону, прокашлялся и начал свою речь. Он говорил о нравственности, о духовности, о том, что будущее страны — это дети и что каждый родитель несет ответственность за то, каким вырастет его ребенок. Он говорил красиво, складно, убедительно, и люди в толпе кивали и хлопали. Я слушал эту речь через телефон, потому что Семеныч стоял в толпе и держал трубку включенной. И каждое слово Каримова о нравственности и воспитании было как пощечина, потому что этот человек понятия не имел, что его родной сын четыре дня назад похитил человека, избил его, нарядил в женское платье и выложил видео в интернет. Или знал, и ему было все равно. Я не знал, что хуже.
В 9:02 Каримов произнес фразу:
— Я горжусь тем, что воспитал достойного сына, который продолжит мое дело.
И в этот момент я сказал Батону одно слово:
— Поехали.
Фургон завелся, и мы выехали из переулка. Батон подогнал его прямо к краю площади, к тому месту, где толпа была реже и где стояли журналисты с камерами. Я вышел из кабины, обошел фургон и распахнул задние двери. Свет ударил в кузов, и четверо мажоров зажмурились. Я сказал им:
— Выходите.
Никто не двинулся. Я повторил:
— Выходите, или я вас вынесу.
Артур открыл глаза, посмотрел на площадь, полную людей, и на сцену, где его отец стоял с микрофоном, и на его лице появилось выражение, которое я могу описать только одним словом: Конец. Он понял, что это конец его прежней жизни, конец его безнаказанности, конец всего того, что он считал само собой разумеющимся. Он покачал головой, но его ноги уже сами несли его к выходу из кузова, потому что воля этого человека была сломлена окончательно.
Они вышли один за другим. Артур в красном платье и на красных каблуках с табличкой на груди. Ворох в розовом с блестками, покачивающийся на шпильках, как пьяный матрос. Денис в зеленом, белый как мел, с трясущимися коленями. Эдик в черном коротком, вцепившийся в борт фургона, потому что ноги его не держали. Четверо молодых мужчин в женской одежде, с яркой косметикой на лицах и картонными табличками на шеях, стояли на краю площади в утреннем свете перед сотнями людей.
Первыми их увидели журналисты. Один из них обернулся, застыл на секунду, потом схватил камеру и начал снимать. Второй, третий. Через десять секунд на четверку было направлено не меньше пятнадцати камер и телефонов. Толпа начала оборачиваться. Волна шепота прошла по площади, как ветер по пшеничному полю, и шепот быстро перерос в гул, а гул — в крики. Кто-то смеялся, кто-то снимал на телефон, кто-то читал вслух таблички. Голос человека, который прочитал это вслух, прозвучал на всю площадь:
— «Я Артур Каримов, сын депутата. Я похищаю людей и одеваю их в платья. Папа, как тебе мой наряд?»
И в ту же секунду камера местного телеканала развернулась со сцены на четверку, и оператор стал снимать крупным планом. Каримов-старший стоял на сцене с микрофоном в руке и не понимал, что происходит. Он видел, что толпа отвернулась от него и смотрит куда-то в сторону. Он услышал смех и крики. Он сделал шаг к краю сцены и посмотрел туда, куда смотрели все. И увидел своего сына, своего Артура. В красном женском платье, на каблуках, с накрашенным лицом и табличкой на груди. Микрофон выпал из его руки и ударился об пол сцены с гулким стуком, который усилители разнесли по всей площади.
Каримов стоял и смотрел, и его лицо медленно превращалось из уверенной маски успешного политика в маску человека, чей мир рухнул прямо у него на глазах. Я стоял в тридцати метрах от этой сцены и наблюдал. Рядом со мной стоял Семеныч, за нами Батон. Казах контролировал периметр, Док стоял поодаль, готовый вмешаться, если кому-то станет плохо. Мы сделали то, что должны были сделать, и теперь нам оставалось только смотреть, как работает механизм, который мы запустили.
Артур стоял посреди площади, и люди обступили его со всех сторон, снимая на телефоны. Он пытался закрыть лицо руками, но таблички на шее делали это бессмысленным. Его дружки стояли рядом, и каждый из них переживал свой персональный ад на каблуках. Ворох плакал. Денис стоял с закрытыми глазами и покачивался. Эдик упал на колени, потому что каблуки наконец подвернулись, и он просто сидел на асфальте в своем черном платье и выл. Каримов-старший наконец пришел в себя и бросился со сцены к сыну, расталкивая людей. Его охрана пыталась оттеснить журналистов, но их было слишком много, и камеры продолжали снимать.
Каримов добежал до Артура, схватил его за плечи и попытался сорвать с него парик и табличку. Но Артур отшатнулся от отца и закричал на всю площадь:
— Это ты виноват! Это все из-за тебя! Ты всегда покрывал меня, и я думал, что мне все можно!
Этот крик услышали все. Каждый человек на площади, каждый микрофон, каждая камера. Артур кричал на своего отца, стоя в женском платье посреди центральной площади города. И в его крике было все. И злость, и страх, и стыд, и отчаяние. И, может быть, впервые в жизни хоть капля раскаяния.
Я повернулся и пошел к фургону. Мне больше нечего было здесь делать. Мои братья шли за мной. Мы сели в машины и уехали тихо и незаметно, пока вся площадь была поглощена разворачивающимся скандалом. Никто не обратил на нас внимания, потому что мы были тем, чем и выглядели, — пятью немолодыми мужчинами. Город еще не знал наших имен и никогда их не узнает.
К полудню видео с площади было во всех пабликах и на всех новостных сайтах. К вечеру его показали по федеральному каналу. К следующему утру Ренат Каримов подал в отставку с поста депутата. Участковый, который смеялся мне в лицо и угрожал подбросить наркотики моему сыну, был уволен после того, как журналисты раскопали, что он годами покрывал выходки Артура за ежемесячные конверты. Против Артура и его дружков было возбуждено уголовное дело по статьям о похищении, побоях и унижении чести и достоинства. Их отцы наняли лучших адвокатов, но видео с площади и записанное на складе признание сделали любую защиту бессмысленной.
Андрей позвонил мне в воскресенье вечером. Он молчал несколько секунд, а потом сказал:
— Пап, спасибо.
И его голос дрогнул, но это был уже не голос сломленного человека, а голос мужчины, который начинает возвращаться к жизни. Я ответил ему:
— Сынок, никто не имеет права ломать другого человека и оставаться безнаказанным. Никто. И если закон не может это обеспечить, то найдутся люди, которые обеспечат сами.
Понедельник утром я приехал в гараж. На верстаке стояли четыре кружки, которые не менялись пятнадцать лет. Я сварил чай, сел на старый продавленный диван и впервые за неделю почувствовал покой. Не радость, нет, покой. Тот самый покой, который наступает, когда ты сделал то, что должен был сделать, и сделал это правильно. За стеной гаража шумел ветер, и желтые листья летели мимо маленького окна. Жизнь продолжалась, мой сын был в безопасности, мои братья были рядом, а где-то в городе четверо молодых мужчин смотрели на свои фотографии в женских платьях на первых полосах газет и понимали, что мир изменился и что в этом новом мире за каждое зло приходит расплата.
Я допил чай, помыл кружку, поставил ее на верстак рядом с тремя остальными и вышел из гаража. На улице было холодно, но я не чувствовал холода. Я достал телефон и набрал Андрею. Он ответил сразу. Я сказал:
— Сын, приезжай на дачу, помидоры сами себя не соберут.
Он засмеялся тихо, неуверенно, но засмеялся. И этот смех стоил всех рисков, всех бессонных ночей, всей операции. Потому что смех твоего ребенка — это единственная награда, которая имеет значение.