все главы здесь
Часть 1
Глава 19
Он глубоко вздохнул, снял шапку, прижал ее к груди и перекрестился — медленно, по-настоящему, не наспех, как крестятся в суете, а так, как крестятся только тогда, когда переполняет.
— Благодарствую Тебе, Господя, — прошептал он хрипло. — За воду живую… за дорогу, што отворяшь… за то, што дал дожити. Ну таперича приедуть мои! Буду ждать.
Слова выходили простые, деревенские, от самого нутра. Он стоял, глядя, как река идет, как будто ломает и уносит прочь все старое, зимнее, тяжелое, и чувствовал: и в нем самом что-то тронулось, пошло.
— От и ладно! — тихо добавил он, снова перекрестившись. — Таперича усе местя будем.
Лед грохотал, вода кипела, весна на глазах вступала в свои права, а Степан стоял на берегу — благодарный и уже будто наполовину там, в Кукушкине, обнимался с родителями, хоть ногами еще был здесь.
Степка и дети бежали назад через лес, будто за ними гналась сама весна.
Степан — впереди, длинно, широко шагая, не чувствуя ни усталости, ни сбитого дыхания, а за ним — ребятишки, кто как мог: Мишаня спотыкаясь, Архипка с визгом, перескакивая через кочки, Анфиска, путаясь под ногами, но все счастливые до одури.
Лес звенел их смехом, ветки хрустели под ногами, сырая земля чавкала, а у всех на душе было одно — радость. Та самая, без слов, когда и говорить-то не надо: все ясно и так.
Во двор приюта они ввалились гурьбой, шумно, разом, как то половодье, что на реке.
— Лед пошел! — выдохнул Степан, едва переведя дух.
— Пошел! — подхватили ребята наперебой. — Ух как пошел!
— Ломаеть яво ишо как! Грохочеть — ничевой не слыхать от яво. Прямо усе ломат! Корягу старую снес!
— Река ить живая сызнова стала!
Бабы ахнули, перекрестились, Марфа всплеснула руками. Настя, сидевшая с Катенькой, подняла голову — сердце ее отозвалось, будто и в ней что-то тронулось.
«Слава тебе, Господя, великая! Приплывуть таперича. Аль сам поплыветь проведать!» — порадовалась она за Степу.
Настя тут же прислушалась к себе — боится ли она, что Степан уплывет и не вернется? И с удивлением поняла: ни страха, ни тревоги в ней нет.
Став матерью, она словно вышла из той тесной кручины, в которой жила все это время. Любовь ее не ушла — она просто перестала быть жадной и цепкой. Все то, чем прежде была занята ее душа, — ожидание, надежда, попытка удержать Степана возле себя — вдруг показалось пустым и ненужным.
Перестала ли она его любить? Нет. Напротив, любовь стала крепче и тише. Теперь Настя знала: будет ли Степа рядом или уйдет в Кукушкино — она все равно будет любить его так же, как любит сейчас.
Дед Тихон вышел на крыльцо не спеша, опираясь на палку. Выслушал весь этот гомон, улыбнулся краешком губ и сказал степенно, как отрезал:
— Ну, пошла — и слава Богу.
Помолчал, прищурился, будто прикидывал что-то про себя.
— Токма не рвиси, Степан. Не чичас ишо прибудуть. И сам охолониси.
— А када? — вырвалось у того, почти по-детски.
— Ну деньков пять, мабуть, — ответил дед неуверенно. — Не ранее. Пущай река устаканитси, ледяную злость с себя стряхнеть. Тада и лодку спущать можно. А чичас — сгубить, и не спохватисси.
Степан кивнул. Рано так рано.
Он умел ждать. Теперь — умел.
И все равно внутри у него светилось. Река пошла — значит, дорога жива. Значит, будет путь батьке с мамкой.
И правда — незаметно прошли и эти дни, будто не дни вовсе, а легкий наст по весне: глянешь — есть, а шагнешь — уже проломился и нет его.
Степан каждое утро, едва рассвет серел над лесом, выходил к реке, а к полудню — снова, и под вечер не выдерживал, шел в третий раз, будто река могла за несколько часов ответить ему иначе. С ним неизменно увязывались ребята — Архип, Мишаня да Анфиска, все трое шли гурьбой, спорили, кто первым увидит чистую воду, кто первым услышит, как лед уже не ломается, а поет, трещит глухо, уходя вглубь.
Степан молчал, только глядел, прищурившись, на черную полосу воды меж льдин, на то, как они расходятся, толкаются, медленно поворачиваются боками, и в груди у него всякий раз поднималось что-то нетерпеливое, тревожное, словно сердце не умещалось в теле.
…Как-то под вечер дед Тихон, стоя у порога и наблюдая, как Степан в очередной раз уходит к реке, покачал головой и негромко сказал Лукерье:
— Боюси я… как бы терпежу яму хватило. Поплыветь на лодке сам, не дождавшись их. Там Федор-то здравый мужик. Понимат, что не время ишо. А Степка? Гля, как маетси? Сбрыкнеть — а там вода бешеныя, ледяная, теченье сильное… Дак ишо и утопнеть, не дай Бог.
Дед покачал головой и перекрестился, добавив:
— Спаси наши души грешныя!
Лукерья ничего не ответила. Только прикрыла глаза — будто от света, будто от боли — и вдруг вся содрогнулась, как от удара, плечи ее затряслись, руки ослабли, и из груди вырвался плач — громкий, протяжный, не бабий даже, а какой-то древний, страшный, будто не она одна плакала, а земля через нее.
Дед перепугался, шагнул к ней:
— Чевой, чевой ты, Луша?
А она, не открывая глаз, сквозь рыдание, будто не ему уже, а куда-то в пустоту, выговорила:
— Ох, Тишка… Вот када и помереть захочетси, штобы не видать ентого… Так нет жа — и ты увидишь, и я увижу… страсть енту увидим. Нет, Тиша… не здеси Степкина смерть яво достанеть. Далече отседова… от ворога поляжеть… и не токма он…
Дед остолбенел. Слова эти будто холодом обдали, и он долго не мог ни сказать, ни вдохнуть толком. Хотел было расспросить, да не стал — знал: ежели Лукерья сказала так, значит, увидела не умом, а нутром, а про такое не расспрашивают — с таким живут.
…А между тем дни шли. Река все больше освобождалась, лед уже не вставал стеной, а расходился широкими полыньями, и Степан, возвращаясь домой, был и светел, и тревожен разом, словно радость его все время шла рука об руку с чем-то неотвратимым, пока еще безымянным.
И так день за днем — вроде бы одинаковые, а внутри у Степана каждый раз все по-новой начиналось: с утра еще терпел, работал по двору, делал что Митрофан скажет, а к обеду уже начинало тянуть, будто кто за грудь брал и медленно, упрямо тянул в одну сторону — к реке, к воде, к тому месту, откуда можно было бы увидеть родителей.
Он подходил к деду Тихону молча, но дед и без слов видел — по походке, по тому, как Степан останавливался рядом, как будто не решаясь заговорить.
— Деда… — все-таки говорил он, сдержанно, почти почтительно. — Пошто не едуть-то? Мабуть, раздумали аль беда какая? Мабуть, я сам ужо? А?
Дед даже головы не поднимал сначала, продолжал свое — то щепу перекладывал, то веревку вил, то просто стоял, глядя куда-то мимо, будто слушал не двор, а что-то глубже и дальше.
— Не время ишо, — отвечал он наконец спокойно, без нажима, но так, что спорить не хотелось. — Ждать надоть.
Степан хмурился, удивлялся искренне, по-мальчишески почти:
— Деда, дак ты ж на реке и не был. Я вона кажный день хожу, гляжу — вода пошла, лед ломает, чистееть ужо…
Тихон тогда поворачивался к нему, смотрел прямо, но мягко, без укоризны, и говорил негромко:
— А мене, Степка, ить и не надоть видеть, — и, помолчав, добавлял: — Вода — она не токма глазам видна. Яе и нутром чуять надоть. А нутро мне сказываеть — рано. Ить не первай год живу-то. И ты вскорости начнешь понимать, када можна. Ты жа знал зимой, што низя по ентой реке. Федор, батя твой сказывал, ить нету пути надежнова. Полыньи скрозь у середке. Сам не поймешь, как ужо под воду пойдешь. Так и чичас он понимать учитси, што река ишо коварна. От и не едуть по-ентому.
Он говорил это не как запрет, а как приговор, вынесенный не им самим, а каким-то старым, проверенным порядком вещей, которому дед служил всю жизнь и от которого ни разу не отступал.
— Поспешишь — вода возьметь! — говорил он чуть позже, будто для себя. — А река нынче злая. Она помнить ишо зиму.
Степан слушал, кивал, отходил, но терпежу в нем от этого не прибавлялось. Он снова шел к реке, стоял, глядел, как мутная вода толкает последние льдины, как они налезают друг на друга с глухим стоном, как будто сама земля там внизу скрипит и не хочет отпускать зиму.
Возвращался он оттуда еще более молчаливым, и дед, глядя на него, только тяжело вздыхал, понимая, что тяжко Степану ждать, шибко наскучался за зиму по своим. Оно, может, и было бы по-другому, коль не пообещали Дарья с Федором в приют переехать.
Буду очень рада, если кому-то сегодня захочется поддержать меня здесь
Продолжение
Татьяна Алимова