Она стояла у нашей калитки, чужая, городская, в сером пальто с чужого плеча и сапогах на молнии, каких в Луговой никто не носит. Рядом на земле чемодан – старый, не её, Серёжин ещё, видно по металлическим уголкам – и картонная коробка, перевязанная бечёвкой.
Света, невестка, та самая женщина, которая двадцать с лишним лет назад увела Серёжу из дома, из деревни, из семьи. Увела и не вернула.
Мать до последнего дня её имя вслух не произносила, говорила: "Эта городская". А если Серёжу поминала, качала головой и замолкала.
И вот эта стоит у Галининой калитки одна, без Серёжи. Серёжи пять месяцев как нет – инфаркт в пятьдесят два года.
С чемоданом, с коробкой в октябрьской грязи. Стоит и ждёт. Видно, что ждёт давно – переминается, потирает красные от холода руки, подняла воротник. А Галина стоит в десяти шагах и не может заставить себя их пройти.
***
Но это было вечером, а утро начиналось обыкновенно. Галина поднялась в половине пятого, как всегда. За окном темно, на стекле изморось. Октябрь в этом году ранний, злой, ночами уже подмораживает.
Нащупала ногами тапки, встала. Половица у кровати скрипнула – та самая, которую отец обещал перестелить и не успел. Галина знала её на ощупь, как знала каждый звук в этом доме: скрип двери, стук ходиков, гудение печной трубы, когда ветер с севера.
На кухне холодно, печь за ночь остыла. Галина открыла заслонку, подложила бересту, сверху дров помельче, чиркнула спичкой. Огонь занялся сразу.
Дрова сухие, с лета заготовленные, берёзовые. Других в Луговой нет. Берёзовый лес начинается прямо за околицей – бери сколько хочешь. Лесника сократили уже давно.
Поставила чайник. Пока грелся, умылась в сенях холодной водой из рукомойника. Оделась: рубаха тёплая, свитер, сверху ватник. Обулась в резиновые сапоги. Завернула в тряпицу хлеб с маслом, сунула в холщовую сумку. Вышла в темноту.
В деревне Луговой было тихо. Так тихо, как бывает в месте, которое давно не дышит. Когда-то здесь было сорок дворов: ферма на двести голов, клуб, магазин, почта, фельдшерский пункт. Полная жизнь.
Сейчас жилых домов четыре. Один Галин. Через два дома – Тамара Ильинична, семьдесят лет, вдова, держит козу и кур. На краю – дед Михалыч, восемьдесят с лишним, почти не выходит. И Зоя Фёдоровна у пруда.
Остальные дома стояли с заколоченными окнами, с просевшими крышами, с крапивой по пояс у крылец. Летом в некоторых появлялись дачники из Москвы, к осени опять пусто.
Магазин закрылся. Автолавка приезжала по четвергам. Фельдшер Ирина Сергеевна наведывалась из Покровки раз в две недели.
Ферма ещё держалась — на ней работали те, кто приезжал из района, и те, кто, как Галина, уже не знал другой жизни.
Покровка – ближайший посёлок, двенадцать километров. Там сельсовет, почта, школа и ДК, где по субботам крутили кино. Автобус ходил два раза в неделю. Телефон в Луговой работал через раз.
До фермы Галя шла через поле напрямик, по тропинке, которую протоптала сама за двадцать лет.
Тропинка вела мимо канавы, мимо трёх заколоченных домов, мимо старого колодца с обвалившимся срубом, через ложбинку и вверх к длинному серому зданию коровника. В темноте дорога была привычной. Ноги сами знали каждую кочку, каждую яму.
На ферме Галина работала с двадцати лет. Сначала дояркой, потом и дояркой, и скотницей. Стадо с каждым годом всё меньше, доярок меньше, работы больше.
С утра дойка, потом стойла чистить, потом корма задать. Руки пахнут коровой и силосом, спина гудит, колени ноют. В сорок четыре года тело уже не то, что в двадцать.
Этот день был как все остальные. Бригадир Семёныч заглянул, буркнул что-то про комиссию, ушёл. В перерыве Галя сидела в бытовке с тёткой Марусей, единственной её напарницей.
Маруся принесла пирожков с капустой и чай в термосе. Сидели, ели, и Маруся рассказывала про внучку и про зятя, который опять загулял.
Рассказывала со смехом, с прибаутками: "Ох, Галка, кобели они все – одна порода". И Галина смеялась тоже. Пирожки были горячие, с хрустящей корочкой.
После перерыва Галина подошла к Звёздочке. Бурая коровка с белой отметиной на лбу, самая спокойная в стаде.
Звёздочка ткнулась мордой в ладонь, и Галина постояла так минуту, почёсывая ей за ухом, приговаривая что-то негромкое, чего при людях никогда не сказала бы. С коровами было проще, чем с людьми. Коровы не спрашивали, почему одна.
Жизнь после маминого ухода – а мать ушла в феврале, восемь месяцев назад – поначалу оглушила тишиной. Но Галина привыкала, как привыкала ко всему.
По вечерам Галя слушала радио – не новости, а концерт по заявкам. Садилась у печи с кружкой чая, и голоса из приёмника заполняли кухню. Было почти не одиноко. Почти.
Но всё равно жизнь была неполной – как дом, в котором топят только одну комнату. Тепло есть, но за стеной холод, и ты знаешь, что там ещё три пустых комнаты, и в них никто не живёт.
Вечером в половине шестого Галина шла обратно – тем же полем, той же тропинкой, мимо тех же заколоченных домов. Темнело рано, октябрь. Грязь чавкала под сапогами, куртка пахла силосом и коровами. В кармане остаток хлеба, который не доела в обед.
Она дошла до своей улицы, свернула за угол и увидела её. У калитки стояла женщина, и Галина узнала не сразу. Подошла ближе – на три шага, на пять. Ноги остановились сами, будто вросли в грязь по самые колени. Света.
***
Галина не двигалась с места, а внутри поднималось всё разом. Не мыслями, не словами, а картинками, вспышками – как когда быстро листаешь альбом и лица мелькают одно за другим.
Серёже было двадцать девять, когда он уехал. Галине – двадцать один. Он познакомился со Светой в райцентре на курсах, куда его отправили с работы. Приехал домой другой: глаза блестят, руками машет, говорит много и быстро.
Мать посмотрела из-за стола и всё поняла. Не спрашивала, просто сказала тихо, как гвоздь забила:
– Бабу нашёл городскую.
Скандала не было. Мать не кричала, говорила ровно, глядя в стол:
– Значит, бросаешь нас. Ну ладно, живи как знаешь. Потом не приходи.
Серёжа уехал через неделю. Мать не вышла проводить – стояла спиной, смотрела в огород. Галина вышла к калитке. Серёжа сказал:
– Галь, я буду писать. Ты маму не слушай.
Галина кивнула, смотрела, как он идёт по дороге к остановке. У поворота обернулся, поднял руку. Галина подняла в ответ, и он скрылся из виду.
Потом ждала. Первый месяц каждый вечер заглядывала в почтовый ящик на калитке. Пусто. Второй месяц – через день, третий – раз в неделю. К зиме перестала. Мать твердила своё:
– Ну вот, что я говорила – забыл. Городская его проглотила и выплюнула. Был сын и нет сына.
А жизнь после Серёжиного отъезда сложилась сама – без усилий, без выбора, просто от повторения.
Ферма, дом, мать. Мать, дом, ферма.
В двадцать шесть к ней посватался Виктор из Покровки. Шофёр, крепкий, русый, голос тихий. Приходил по воскресеньям, приносил яблоки, молоко. Садился на лавку у забора, ждал.
Говорили ни о чём – про погоду, про урожай. Галине было с ним хорошо. Виктор сказал:
– Галь, давай по-людски распишемся, заберу тебя в Покровку.
И в ту же неделю мать слегла – спина, не встаёт. Галина осталась. Сказала Виктору:
– Подожди, мать болеет.
Он ждал три месяца. К весне мать всё так же лежала. Виктор пришёл в последний раз:
– Я понимаю, Галь, но ждать больше не могу.
Ушёл. Через неделю мать поднялась, заходила по дому, и спина больше не болела.
Следующий раз случился три года назад, когда Галине был сорок один. На ферму прислали нового зоотехника – Ивана Дмитриевича, вдовца, серые глаза.
Стали задерживаться после работы. Чай в бытовке, разговоры про коров, потом про кино, про жизнь. Он пригласил в кино в Покровку. Галина согласилась.
Впервые за много лет собиралась куда-то не на ферму. В кино он тронул её руку в темноте – легко, как бы случайно. У Галины перехватило дыхание.
Возвращалась вечером одна. Иван Дмитриевич предлагал проводить, но она отказалась. А на подходе к деревне увидела Тамару Ильиничну. Та бежала навстречу:
– Галка, мать твоя упала во дворе, лежит! Я скорую вызвала!
Галина кинулась домой. Мать лежала у крыльца, держалась за бок, лицо белое. Скорая ехала полтора часа. Ушиб, ничего серьёзного.
Через два дня ходила. Но Галина потом долго не могла себе простить. Лежала ночами и думала: "Мать одна, в темноте, на холодной земле, а я в кино".
С тех пор она ни разу не ушла из дома дальше фермы. Иван Дмитриевич подождал, потом перестал звать. К зиме перевёлся, оставил бумажку с номером:
– Если захочешь – звони.
Галина убрала её в карман и забыла.
Мать после этого сдала быстро. Давление, сердце, голова стала путаться. Галина возила её в Покровку к фельдшеру. Мать говорила:
– Ты моя единственная, Галочка, ты не бросила, как он.
И Галина не бросала. Тянула, пока мать не ушла.
На прощание Сергей приехал. Стоял, молчал. Галина узнала его не сразу. После того как опустили, он подошёл к ней:
– Галь, нам бы поговорить.
А Галина сказала:
– Где ты был двадцать лет – там и оставайся.
Повернулась и ушла к дому. Серёжа не пошёл за ней. А через три месяца – сам. Галине сообщили телеграммой. Она не поехала. После – тишина. Ни матери, ни брата. Дом, ферма, огород и звенящая пустота.
Всё это за десять шагов. За те шаги, которые Галина не могла пройти от угла до собственной калитки. Наконец шагнула вперёд.
– Чего тебе? – голос сухой, чужой.
– Здравствуй, Галя. – Света убрала руки из карманов. – Серёжины вещи разбирала. Нашла кое-что твоё, вернее, ваше с мамой.
Кивнула на коробку.
– Могла почтой отправить, – сказала Галина.
– Могла, но не хотела. Это не та вещь, которую по почте отправляют.
Галина сняла крючок с калитки.
– Заходи, чайник поставлю.
В доме Света огляделась:
– Ничего не изменилось.
– А чему меняться-то?
Галина поставила чайник, достала две чашки. Сама не села – привалилась к печи, скрестив руки. Мать так стояла, когда в доме были чужие.
Света обхватила чашку, грела пальцы. Коробка между ними на столе. На боку надпись фломастером, крупным Серёжиным почерком: "мама, Галя, дом". Галина прочитала и отвела глаза.
– Открой, – сказала Света. – Мне трудно объяснять. Лучше сама посмотри.
Галина потянула за конец бечёвки. Откинула клапаны и заглянула внутрь. Сверху лежали тетради – несколько, в клетку, зелёные, потёртые.
Под ними – пачка квитанций, перетянутая резинками, жёлтыми, с трещинами от времени. Галина взяла верхнюю тетрадь, раскрыла. Серёжин почерк – крупный, с наклоном вправо.
Первая запись:
"Ноябрь шестьдесят девятого. Мам, здравствуй. Устраиваюсь потихоньку. Как вы там? Как Галка?".
Галина перевернула страницу.
"Декабрь шестьдесят девятый. Прошлое письмо не дошло. Скучаю по вам, по дому, по печке".
"Январь семидесятый. Отправил перевод. Пятнадцать рублей. Галке скажи, пусть валенки купит".
Галина листала. Каждая страница – месяц. И в каждом письме – "как Галка?", "передай Галке". Она остановилась на одном месте.
"Апрель семидесятый. На почте проверил – корреспонденция получена. Значит, читаешь".
Галина подняла голову. Света сидела напротив, взгляд в стол.
– Это копии, черновики. Он каждое письмо сначала писал в тетрадь. Маме. И тебе первые два года отдельно писал. Потом перестал – думал, ты не хочешь.
Галина молчала. Она два года заглядывала в ящик на калитке. Пусто. Галина уходила на ферму в пять. Почтальон приходила к девяти. Мать была дома одна.
Галина взяла квитанции – маленькие бумажки, пожелтевшие, с лиловыми штампами. На каждой – сумма, дата, штамп "вручено получателю". Первая – ноябрь шестьдесят девятого, пятнадцать рублей. Последняя – январь девяносто второго, сто рублей. Больше двадцати лет переводов.
Галина перебирала квитанции. Март восемьдесят третьего – пятьдесят рублей. Она помнила тот март. Мать сидела за этим столом и твердила: "Денег совсем нет, Галочка. На лекарства не хватает".
И Галина мыла полы в ДК в Покровке по субботам. Двенадцать километров туда, двенадцать обратно. А мать в тот же месяц получила пятьдесят рублей от Серёжи.
Получила, расписалась и вечером опять твердила: "Денег нет, Галочка".
Галина положила квитанцию на стол.
– Куда она деньги девала? – спросила не глядя.
– Не знаю, – Света пожала плечами. – Может, откладывала, может, тратила.
Галина раскрыла тетрадь ближе к середине. Восемьдесят первый год.
"Мам, тётка Шура написала, что Галка замуж так и не вышла. Скажи ей, пусть не сидит".
– Он приезжал к вам, – сказала Света ровно. – Три раза. Первый – в семьдесят третьем. Второй – в семьдесят девятом. Третий – в восемьдесят четвёртом.
Галина перестала дышать.
– Мать не пускала. Первый раз ты была на ферме. Второй раз – у неё на кухне сидела Тамара Ильинична.
Горло пересохло. Руки лежали на коленях, тяжёлые, чужие.
– А третий раз? – спросила она.
Света помолчала.
– Третий раз ты была дома.
Продолжение рассказа: