Глава 11.
Кожевников выехал на шоссе только к трем часам дня. Машина была по крышу залеплена серой болотной жижей, а колеса на ровном асфальте испуганно вибрировали. Сыщик гнал «Ниву» на пределе возможностей, выжимая из старого движка все соки. Как только на экране мобильного телефона робко загорелись три палочки сети, он резко затормозил прямо на обочине, едва не слетев в кювет.
Пальцы старого опера, видевшего сотни смертей, соскальзывали с экрана. Сначала нужно было позвонить следователям — закон требовал официального протокола, но Кожевников нарушил все инструкции. Он набрал номер Ильи Белицкого.
В трубке ответили на втором гудке. Голос Ильи был привычно ровным, уставшим, лишенным каких-либо ожиданий.
— Да, Игорь Яковлевич. Добрый день.— Илья… — Кожевников перевел дыхание, чувствуя, как в горле пересохло. — Слушай меня внимательно и не перебивай. Я нашел её. Она в Выселках. Живая, здоровая. Ей тринадцать лет.
В трубке воцарилась такая мертвая, страшная тишина, что сыщику показалось, будто связь оборвалась. Было слышно только, как на том конце провода Илья тяжело, со свистом глотает воздух, словно ему не хватает кислорода.
— Илья, ты слышишь меня? — закричал Кожевников.
— Да… — хриплым, сорванным шепотом отозвался отец. — Варя… Варя, иди сюда… Господи… Игорь, это правда? Не ври мне, ради Бога, не ври!
— Правда. Вылитая Варя, глаза её. Собирайтесь. Я сейчас звоню в областной главк, вызываю опергруппу и опеку. Встречаемся у поворота на Выселки. Быстрее!
Илья нажал отбой. Руки его ходили ходуном, он выронил телефон на кухонный стол. Варя, стоявшая у плиты, медленно повернулась к мужу. По его бледному, искаженному лицу, по слезам, которые крупными каплями катились из глаз взрослого, сильного мужчины, она всё поняла без слов. Тот замок тишины и мертвой покорности, в котором они жили тринадцать лет, разлетелся в щепки в одну секунду. Варя охнула, прижимая руки к груди, где когда-то перегорело молоко, и сползла по стене на пол. Они закричали вдвоем — громко, страшно, выплакивая все тринадцать лет своего адского ожидания.
Через двадцать минут их машина уже летела по трассе. Илья выжимал из мотора максимум, обгоняя фуры по встречной полосе. Варя сидела рядом, вцепившись пальцами в приборную панель. На её бледных щеках горел лихорадочный румянец, а губы беспрестанно шептали одну и ту же молитву: «Только бы успеть, только бы живая, доченька моя, Машенька…» Они не думали о том, как их встретят, они просто летели назад, к своей украденной жизни.
К дому Прошиных Белицкие подкатили, когда ноябрьский день уже угасал. Илья затормозил у покосившегося крыльца, подняв тучу брызг из лужи. Варя выскочила из салона первой. Она даже не заметила грязной жижи, в которую тут же провалились её городские сапожки.
Дверь избы отворилась, и на порог вышла Тамара. За прошедшие часы она словно еще сильнее высохла и сгорбилась, но взгляд её оставался хищным и безумным. Завидев Варю, Тамара злобно, по-птичьи зыркнула на неё из-под седых бровей.
— Чего приперлась? — хрипло, наотмашь бросила она, крепче хватаясь сухими пальцами за косяк. — Нет тут ваших. Ошиблись дверью. Уходите, пока собак не спустила!
Варя остановилась у первой ступеньки крыльца. Её всю трясло, из глаз хлестали слезы. Она смотрела на женщину, которая когда-то лежала с ней в одной палате, ела домашний бульон из её рук и так жестоко, по живому разорвала её судьбу.
— За что? — сиплым, сорванным от крика голосом спросила Варя, делая шаг вперед. — За что вы так со мной, Тамара Петровна? Я ведь к вам со всей душой… Я же вам помогала… За что вы у меня жизнь отобрали?
В этот момент из темноты сеней за спину Тамары выскочила Люба. Девочка испуганно прижалась к руке матери, с ненавистью и страхом глядя на заплаканную городскую тетку.
— Мама, кто это? — громко, со слезами в голосе спросила девочка, дергая Тамару за рукав.
Тамара хищно обняла её за плечи, загораживая собой:
— Никто, доченька, никто. Тетка — это чужая, сумасшедшая из города. Не смотри на неё.
— Машенька! — Варя схватилась за ручку двери и обратилась к девочке — Доченька моя… Я не тетка чужая. Я мама твоя, родная, настоящая! Посмотри на меня, посмотри в мои глаза! Ты же моя кровь, Машенька!
Девочка дико отшатнулась назад, прячась за Тамару:
— Врете вы всё! Моя мама — вот она! Уходите отсюда! Папа! Папа, выгони их!
— Петя, собирайся! — истошно закричала Тамара, пытаясь затянуть Любу обратно в дом. — Нам пора, уходим через задний двор в лес! Живо!
Она рванула на себя тяжелую деревянную дверь, желая захлопнуть её перед носом Вари, но не успела. На деревенскую улицу с воем сирен и шумом моторов вылетели три машины: старая «Нива» Кожевникова, милицейский УАЗик и серая «Волга» органов опеки. Грязь полетела во все стороны. Из машин на ходу выпрыгивали люди в форме.
— Стоять! Всем оставаться на местах! — рявкнул выскочивший капитан милиции.
Двое оперативников взлетели на крыльцо, отпихнули Петра, который так и стоял бледной тенью в сенях, и жестко скрутили Тамаре руки за спиной. Старуха забилась, завыла, плюясь и пытаясь укусить милиционера за рукав.
— Родила себе еще, су**а городская?! — истошно кричала Тамара, пока на её сухих запястьях застегивались холодные наручники. — Молодые были, еще бы нарожали! Моя Любка! Моя-я-я!
Её поволокли с крыльца к УАЗику. Но самое страшное началось потом. Женщина из органов опеки в строгом пальто попыталась подойти к Любе, чтобы увести её к настоящим родителям.
— Пойдем, девочка, пойдем, милая, — мягко заговорила она.
Но тринадцатилетний подросток, чей мир только что разнесли в щепки, закричала так, что у Ильи заныли зубы. Люба с дикой силой оттолкнула женщину, бросилась обратно в сени и мертвой хваткой вцепилась в засаленную фуфайку Петра. Она обхватила его руками за талию, рыдая навзрыд и пряча лицо на его груди.
— Не поеду! Не поеду я с ними! — кричала Люба, заходясь в истерике и пиная ногами подходивших милиционеров. — Папочка, родненький, не отдавай меня им! Они чужие! Они чужие люди! Я их не знаю! Папа, миленький, не отдавай!
Пётр обнимал девочку своими огромными, дрожащими руками, сам плакал в голос, утыкаясь носом в её русую косу, и не мог сделать ни шагу.
Варя подошла ближе, попыталась коснуться плеча дочери, но Люба обернулась и посмотрела на неё с такой дикой, искренней ненавистью и ужасом, что Варя отшатнулась, словно от удара. Тринадцать лет поисков, тринадцать лет ада привели их на это гнилое крыльцо, где их собственная, выстраданная дочь кричала, что они для неё, абсолютно чужие люди.
Это мой канал в МАХ, приходите, я вас жду.