Мыло, которым обмывали покойника
Вот как описывал рекрутский приём бытописатель николаевской эпохи Николай Полевой в своих «Рассказах русского солдата»: «Нас было свезено в город много; несколько дней продолжался приём, и каждый день приводили нас к Казённой палате, где мы лежали на солнышке, пока по очереди водили нас в приёмную… Не диво, что мы сами скоро пригляделись, как вдруг бледнел товарищ, когда его выкликали по имени; как матери, сёстры, отцы и братья становились на колени, пока вели его в палату, и молились Господу, чтобы он помиловал их; как старуха мать падала потом без памяти, когда раздавалось в палате: „Лоб!“ — и это страшное слово переходило из уст в уста по лестнице и передавалось в народ; и как потом начинался вой и плач, когда нового рекрута выводили с забритым лбом, накинув на него солдатскую шинель; и дюжина рук хваталась за него, как за мертвого…»
Это не литературное преувеличение. Рекрутские проводы в России XVIII — первой половины XIX века почти в точности воспроизводили похоронный обряд, и тому есть железная логика. Накануне явки в рекрутское присутствие будущий солдат мылся в бане мылом, которым прежде обмывали покойника, — этнографы зафиксировали этот обычай в десятках губерний. В доме устраивали «печальный пир» с наёмными плакальщицами. Крест рекрута запекали в хлеб, и каравай разламывали над порогом. Если крест оказывался в той половине, что падала наружу, в сени, значит, не миновать солдатской лямки. С точки зрения крестьянской общины человек, уходивший в рекруты, умирал. Даже если он выживал в сражениях, возвращаться ему было некуда и незачем: за 25 лет он навсегда отвыкал от сохи, терял связь с роднёй и, по горькой формуле военного министра Дмитрия Милютина, либо становился обузой для семьи, либо пополнял ряды бродяг.
Как вышло, что государство, остро нуждавшееся в солдатах, десятилетиями держало собственный народ в уверенности, что служба — это гражданская казнь? И почему самая долговечная в Европе система комплектования армии просуществовала без малого 170 лет, с 1705 по 1874 год?
Зачем Петру понадобилось «брить лбы»
В XVII веке русское войско напоминало лоскутное одеяло. Основную массу составляла посошная рать — крестьяне и посадские, которых набирали от «сохи» (условной единицы земельной площади) на время похода. Рядом с ними воевали дворяне, обязанные являться «конны, оружны и людны», и полки «нового строя»: рейтары, драгуны, солдаты, обученные европейскими наёмниками. Вся эта конструкция была дорогой и ненадёжной. Войска собирали перед войной и распускали после неё. Содержать постоянную армию казна не могла.
К 1699 году, когда Пётр I всерьёз взялся за шведов, стало окончательно ясно, что нужна регулярная сила. Первый призыв — 32 тысячи «даточных людей» — ещё ничем не отличался от прежних посошных наборов. Но уже в феврале 1705 года самодержец подписал именной указ «О наборе рекрут, с 20 дворов по человеку, от 15 до 20 лет возраста». Слово «рекрут» (от французского recrue — «пополнение») впервые заменило прежних «даточных». Система заработала на полную мощь, и к 1708 году Россия вместо примерно 40 тысяч солдат располагала армией в 113 тысяч штыков.
Поначалу повинность объявили всеобщей и поголовной. Дворяне и податные сословия формально несли её наравне. Разница заключалась в способе отбывания. Благородное сословие служило «лично и поголовно»: каждый дворянин мужского пола обязан был находиться либо на военной, либо на гражданской стезе. Крестьяне и мещане несли повинность общинно. Государство спускало на губернию число требуемых рекрутов, а кого именно отдать, решала сама община или, в случае крепостных, помещик.
Срок службы был пожизненным — точнее, до полной негодности. Из 29 лет единодержавного правления Пётр провёл в войнах 24 года, так что пожизненная служба означала почти гарантированную гибель в строю. По приблизительным подсчётам Василия Ключевского, через рекрутчину при Петре прошло около 300 тысяч человек. Сам историк оговаривался, что точные цифры наборов того времени неизвестны. Однако даже эта оценка колоссальна для страны с тогдашним населением порядка 11–13 миллионов душ обоего пола.
Кого забирали, а кого миловали
До 1724 года счёт рекрутам вёлся с дворов: один человек с каждых двадцати дворов. Пётр, впрочем, скоро понял, что подворная раскладка неточна, поскольку в многолюдных семействах доля призываемых оказывалась ниже, чем в малых. Поэтому после первой ревизии набор стали вести от определённого числа «ревизских душ» мужского пола.
Дальше вступала в действие общинная механика в чистом виде. Никакой военный чиновник не указывал крестьянскому «миру» — сходу — кого именно ставить под ружьё. Община сама выстраивала очерёдность. Первыми шли бессемейные и бездетные. Затем семьи с тремя и более работниками. Затем с двумя. Единственный кормилец освобождался от службы. Эти правила соблюдались не из гуманизма: община была кровно заинтересована в том, чтобы после набора оставались рабочие руки, иначе нечем платить подушную подать.
На практике система почти всегда давала перекос. В рекруты отправляли «проблемных»: пьяниц, буянов, лентяев. Архивы сохранили шедевральные формулировки. В 1810 году мещанское общество Брянска постановило сдать в солдаты некоего Афанасия Перекакина «за непостоянное житие, которой по случаю пьянственного и распутного своего поведения, не наблюдая доброго порядка, года по два живёт без пашпортов, проживает где неизвестно, почему и податей не плачивает». Если же требовалось избавиться от неугодного человека по личным мотивам, общинный сход тоже располагал средствами. Личная неприязнь и сведение счётов были неотъемлемой частью рекрутской механики.
Когда с 1838 года для государственных крестьян и мещан ввели жеребьёвку, коррупция никуда не делась. Она просто перебралась на уровень семьи. Тот, кому выпадал несчастливый жребий, мог выставить вместо себя «охотника» — добровольного наёмника — или внести в казну стоимость зачётной рекрутской квитанции, которая освобождала от службы.
Цифры отрезвляют. По 10-й народной переписи 1858 года из почти 30 миллионов душ мужского пола в Европейской России (без Царства Польского и Финляндии) рекрутской повинности подлежало лишь 23 с половиной миллиона. Остальные шесть миллионов, каждый пятый, имели полное или частичное освобождение. Духовенство не служило. Купечество тоже. Жители привилегированных окраин — Польши, Финляндии, Бессарабии, отдалённых областей Сибири — в массе своей освобождались. К 1858 году повинность фактически легла исключительно на крестьян и мещан, то есть на податные сословия.
Цена свободы: 570 рублей, сломанные зубы и «охотники» наперевес
Рекрутская квитанция была самой настоящей индульгенцией, и цены на неё говорят о масштабе явления больше любых статистических таблиц. В наполеоновские времена такая квитанция обходилась примерно в 500 рублей ассигнациями. Чтобы оценить эту сумму, достаточно знать, что дойная корова стоила около 25–30 рублей. Квитанция равнялась небольшому стаду. Подёнщик на фабрике получал около рубля в день — значит, чтобы откупиться, требовалось трудиться почти два года без выходных, не тратя ни копейки.
К 1860-м годам официальная стоимость зачётной квитанции установилась на уровне 570 рублей серебром. При этом средний годовой заработок фабричного рабочего колебался между 200 и 250 рублями. Иными словами, откуп от рекрутчины стоил двух-трёх годовых зарплат. Позволить себе такое могли либо зажиточные крестьяне, либо те, за кого платила община в складчину.
Те, у кого денег не было, прибегали к радикальным методам. Медицинские требования к рекрутам существовали всегда. Рост — не ниже двух аршин и трёх вершков (155,4 сантиметра). Отсутствие явных физических и умственных отклонений. И наконец, деталь, поражающая современного человека: крепкие здоровые зубы, считавшиеся главным показателем годности. Человека беззубого, лысого, «шелудивого», глухого или страдающего глазами признавали негодным и отпускали домой.
Этим пользовались. Отцы собственноручно выбивали сыновьям зубы, ломали пальцы, выворачивали суставы. Власти реагировали предсказуемо: за членовредительство с целью уклонения от службы ввели уголовную ответственность. Но страх перед 25-летней солдатчиной был сильнее страха перед кнутом.
На другом полюсе находились «охотники» — те, кто добровольно шёл в солдаты за чужой счёт. Чаще всего это была беднота без земли и ремесла, согласная на десятилетия казармы ради единовременной выплаты. Схема, однако, была ненадёжной. «Охотника» требовалось найти и выкупить у его общины, что занимало недели, а то и месяцы. Всё это время будущий заместитель «ломался», то есть беспробудно гулял за счёт нанимателя. «Пьянство, полный разгул грубых фантазий, разврат продолжаются во всё время гульбы», — доносили с мест. Кончалось это часто тем, что «охотник», накутившись вдоволь, попросту сбегал накануне сдачи, и наниматель оставался без денег и без заместителя.
Государство пыталось взять наём в свои руки, но проигрывало конкуренцию частникам. В 1868 году министерство Милютина пошло на отчаянный шаг: официально разрешило неограниченный денежный выкуп от службы «для всех желающих, путём простого взноса определённой денежной суммы». Рекрутская повинность окончательно перестала быть всеобщей даже на бумаге.
Жизнь под красной шапкой: быт, шпицрутены и грамота
Судьба рекрута, прошедшего медицинский осмотр и получившего свой «лоб» (его выбривали, чтобы дезертира было легко опознать в толпе), решительно менялась в ту же минуту. Отныне он принадлежал не семье и не общине, а военному сословию — касте, жившей по собственным законам. Он переставал платить подати, но и гражданские права терял практически полностью.
Первые месяцы, а позже и годы, уходили на муштру. Рекрутов собирали на специальных «станциях», где старые служивые офицеры гоняли их строевой подготовкой, приучали к дисциплине и отучали от крестьянской вальяжности. Телесные наказания были нормой: за нерасторопность, нетрезвость, пререкания секли шпицрутенами — гибкими прутьями, пропуская провинившегося сквозь строй. Солдатские мемуары XVIII — начала XIX века полны сцен, от которых у сегодняшнего читателя стынет кровь.
Но казарма давала и то, чего крестьянская изба дать не могла. Именно в армии многие вчерашние пахари учились грамоте: читать устав, расписываться в ведомостях, вести счёт патронам. Армия была едва ли не главным институтом народного просвещения задолго до земских школ. Уйдя в отставку, грамотный солдат становился писарем сельской общины, швейцаром, «дядькой» при господских детях. Именно поэтому к концу рекрутской эпохи публицисты с горькой иронией замечали, что настоящим министром народного просвещения следовало бы считать военного министра. Он пропускал через полки чуть ли не всё взрослое мужское население податных сословий.
Что касается брака, жениться солдат мог только с разрешения полкового командира. До 1744 года жёнам разрешалось следовать за мужьями в походы и жить при полках. Но тяготы походной жизни оказались таковы, что Пётр ещё в 1711 году предписал заменять женатых рекрутов холостыми. Позже солдаткам велено было оставаться по месту приписки, и вот тут начиналась их собственная драма.
Солдатки, кантонисты и проклятые младенцы
Женщина, муж которой уходил в рекруты, попадала в юридическую щель и оставалась в ней десятилетиями. Формально она не была вдовой — повторно выйти замуж не могла, — но и женой в полноценном смысле уже не являлась. Народная мудрость зафиксировала этот статус с беспощадной точностью: «Солдатка — ни вдова, ни мужняя жена». После призыва мужа женщина обязана была носить траурную одежду, тёмную, без украшений, и этот наряд она не снимала годами. Дожидаться возвращения мужа приходилось порой всю жизнь: крестьяне крайне редко получали отпуска, а почтовое сообщение в деревнях практически отсутствовало. Многие солдатки так и не узнавали, жив ли их муж.
Если рекрут был из крепостных, его жена и дети, рождённые после призыва, автоматически становились свободными людьми, но приписывались к военному ведомству. Их дальнейшая судьба зависела от бюрократической машины. Мальчики с семи лет зачислялись в кантонисты — военно-сиротские школы при гарнизонных полках. Там их учили строю, грамоте и «барабанной науке», а по достижении 18 лет отправляли в солдаты ещё на 25 лет. Годы учёбы в общий срок службы не засчитывались. Фактически военное сословие было наследственным.
Общественная мораль относилась к солдаткам с жестоким предубеждением. Считалось, что одинокая женщина за многие годы разлуки непременно родит ребёнка от постороннего. Приходские священники, бывало, записывали всех без исключения детей солдаток незаконнорожденными — просто «по привычке», как выразился один священник во время разбирательства. Мать, не дождавшаяся мужа и родившая «не вовремя», подвергалась травле со стороны семьи, общины и самой церкви и часто проклинала собственного ребёнка, видя в нём «вещественное доказательство своей вины».
Лишь к середине XIX века, когда телесные наказания в армии начали ограничивать, а сроки службы сокращать, положение солдатских семей стало понемногу меняться. Но репутация солдатки как «гулящей» и «пропащей» держалась в народном сознании вплоть до отмены рекрутчины.
Реформа, расколовшая империю
К началу 1860-х годов рекрутская система очевидно агонизировала. Отмена крепостного права в 1861 году выбила из-под неё фундамент: теперь помещик не решал, кого из крестьян отдать в армию, а общинная раскладка после освобождения работала со скрипом. Крымская война 1853–1856 годов вскрыла главный порок рекрутчины. Она не позволяла создать обученный резерв. Огромная армия мирного времени не могла быстро удвоиться в случае войны — не хватало подготовленных запасников.
Военный министр Дмитрий Милютин, занявший пост в 1861 году, прекрасно понимал прусский опыт. В Пруссии каждый мужчина служил несколько лет, а затем десятилетиями числился в запасе, что позволяло быстро мобилизовать колоссальные силы. Однако перенести эту модель на русскую почву оказалось задачей почти немыслимой.
Дворянство встретило реформу в штыки. Сыновья благородных семейств поступали в полки вольноопределяющимися и через два года производились в офицеры без экзаменов, без реального знания военного дела. Распространение всеобщей воинской повинности на благородное сословие означало бы уравнение с теми, кто ещё вчера был их крепостными. Этого дворянство стерпеть не могло. Как писал редактор «Московских ведомостей» Михаил Катков, большинство дворян, шедших в полк, составляла «недоученная молодёжь, неудавшиеся ученики разных учебных заведений», которые получали офицерский чин «без всякого труда». Не меньшим было сопротивление консервативных публицистов. Они опасались, что отрыв крестьян от сохи разорит сельское хозяйство, а бывшие солдаты, вернувшись в деревню грамотными, но не приспособленными к земле, превратятся в бездомный городской пролетариат. «Отнимая от сохи настоящих пахарей, — возмущался статс-секретарь Михаил Веселовский, — военное министерство возвращает в деревни так называемых порченных мужиков».
Милютин двигался осторожно. Сначала, серией почти незаметных приказов, он отменил телесные наказания. Затем ввёл обязательные экзамены для производства в офицеры, чем привёл дворянство в бешенство. Затем сократил срок действительной службы до 10 лет и разрешил увольнять нижних чинов во временный отпуск ранее срока. Всё это было прелюдией.
Катализатором стала франко-прусская война 1870–1871 годов. Разгром Франции прусской армией, построенной на принципе всеобщей краткосрочной службы и мощного обученного резерва, произвёл в Петербурге ошеломляющее впечатление. «Всё прусское, начиная с касок, сильно поднялось в общественном кредите», — язвительно констатировал историк Григорий Джаншиев.
1 января 1874 года (13-го по новому стилю) Александр II подписал Манифест о введении всеобщей воинской повинности и утвердил Устав, подготовленный под руководством Милютина. Первая же статья документа отсекала прежний порядок наотмашь: «Защита престола и отечества есть священная обязанность каждого русского подданного. Мужское население, без различия состояний, подлежит воинской повинности». Вторая статья довершала: «Денежный выкуп от воинской повинности и замена охотником не допускаются».
Вместо рекрутчины вводился ежегодный призыв 20-летних. Срок службы — 6 лет в строю и 9 в запасе, на флоте 7 и 3 соответственно. Термин «рекрут» заменялся словом «новобранец». 169-летняя эпоха «забритых лбов» завершилась.
Любопытный штрих. Александр II, мастер политической интриги, демонстративно не наградил Милютина за проведённую реформу. «Мне же — ни одного даже доброго слова!» — с горечью записал военный министр в дневнике. Императорская холодность должна была успокоить консервативную партию, которая и без того считала Милютина «красным». Но царский гамбит — наградить противников реформы и обойти наградой её творца — сработал. Закон вошёл в силу. Старая армия ушла в прошлое.
Вместо эпилога
Рекрутская повинность была уникальным, почти двухвековым экспериментом и одновременно зеркалом, в котором отразилась вся сословная логика империи. Она родилась из петровской одержимости регулярным государством, достигла пика в наполеоновских войнах, забрала миллионы жизней — и мирно скончалась в кабинете либерального военного министра, когда выяснилось, что прусский резервист эффективнее пожизненного солдата-крестьянина.
Шрамы на народной памяти остались. Ещё в начале XX века в русских деревнях пели рекрутские плачи, а выражение «забрить лоб» дожило до наших дней. Правда, сегодня уже никто не помнит, что когда-то за бритой полоской на лбу стояла судьба человека, которого родная община оплакивала как покойника.
Как по-вашему: была ли рекрутская повинность неизбежной платой за имперское величие или архаикой, которую следовало отменить на век раньше?