— Ты чё, вообще, думаешь, я тупая, да? — Ритка швырнула ключи на тумбу так, что они, звякнув, улетели на пол. — Я прямо с порога чую: тут не мной пахнет. Не нами. Тут хозяйничали.
Виталик, скрючившись у телевизора с какой-то микросхемой в руках, даже не обернулся. Только шея у него сделалась красной, как будто его за шкирку окунули в кипяток.
— Ты о чём вообще? — пробормотал он, ковыряясь паяльником в пластмассе, хотя кончик инструмента даже не был включён в розетку. — Я никого не ждал.
— Ага, — Ритка хмыкнула, стащила с ног разбитые кроссовки, даже шнурки не развязывала. — Конечно. Просто так у нас в коридоре ковёр стоит дыбом, как будто по нему танком прошлись, а потом зачем-то обратно пригладили. И пахнет. Слышишь? Пахнет не моим порошком. Я «Ушастый нянь» покупаю. А тут, — она потянула носом воздух, сморщившись, как от зубной боли, — тут «Персил». От которого у меня аллергия, между прочим. И который всегда покупает Эльвира Станиславовна. Твоя мама.
Виталик наконец отложил паяльник, тот глухо стукнул о стеклянную столешницу. Он развернулся всем своим щуплым телом, поправил очки на носу, и глаза у него были как у побитого спаниеля — тоскливые и заранее просящие прощения.
— Рит, ну ты прям детектив, честное слово. Мама занесла пирожки. На пять минут зашла. Даже чай не пила.
— Пять минут? — Ритка прошла на кухню, и её шаги босых ног гулко хлестали по линолеуму. На плите, сияющей так, что можно было бриться, стояла её любимая кастрюля из нержавейки. В ней что-то жирно побулькивало, и запах стоял такой наваристый, густой, что даже сквозь злость у Ритки свело желудок. Но она тут же себя одёрнула. — А это тогда что? Суп сам себя сварил за пять минут? Или у нас домовой завёлся, и он, сука, кулинар?
— Ну мама… — Виталик замялся, сползая с дивана и семеня к ней на кухню. — Она сказала, что ты устаёшь после своих смен, что ты тощая, как велосипед, и что мне надо нормально жрать, а не дошираком давиться.
— Ага, — Ритка резко обернулась. Лицо у неё было бледное, с красными пятнами на скулах, как всегда, когда она заводилась. — То есть ты ей рассказал, что мы дошираком питаемся? Ты ей выложил, блин, меню нашей семейной жизни? Ты ей доложился, что твоя жена, значит, не справляется, да? Что я тебя не кормлю? Что я хреновая хозяйка?
— Рита! — взвился Виталик, всплеснув руками. — Я такого не говорил! Она просто спросила, что я ел на обед, а я сказал правду — что перехватил бутербродов. Бутерброды — это же не оскорбление твоей стряпни! Я ж тебя не виню!
— Не винишь? — Ритка открыла дверцу холодильника. Там ровными рядами, как солдаты на параде, стояли контейнеры. Её, Риткины, дешёвые пластиковые коробки перемешались с другими — стеклянными, с притёртыми крышками, тяжёлыми, как гранаты. С бирочками. «Борщ московский», «Котлеты куриные, паровые, не жарить», «Винегрет, не солить, есть завтра». Почерк меленький, бисерный, почти каллиграфический. Почерк Эльвиры Станиславовны, учительницы русского и литературы на пенсии. — А это что, Виталик? Это ты сам наклеил? У тебя почерк как у курицы лапой, я твои каракули знаю. Это что, твоя мать теперь тут заведует провиантом, как на продскладе?
— Она помочь хотела! — голос Виталика дал петуха. — Ей скучно одной! Ты же понимаешь, у неё никого, кроме нас! Она просто пришла, разложила, чтобы удобно было. Это же еда, Рит! Еда! Её едят, а не выясняют отношения!
— Дело не в еде, Витя! — Ритка так хлопнула дверцей холодильника, что магнитные буквы, из которых она выложила «ОТДЫХ», посыпались дождём на пол. — Дело в том, что она приходит в мой дом, когда меня нет, и делает всё по-своему. Она мои специи переставила! Вот смотри! Укроп сушёный стоял слева, а теперь он справа! Она моё полотенце кухонное поменяла! Я его специально утром на ручку духовки повесила, чтобы оно просохло — оно ж мокрое было, а она его в стирку кинула и чистое повесила. На крючок. По струнке. Я должна так жить?
— У тебя паранойя, — тихо сказал Виталик и снова уткнулся взглядом в пол, разглядывая рассыпавшиеся буквы. — Это просто тряпка. Ей просто нечем заняться. У тебя реально проблемы с восприятием добра. Ты любое добро в штыки воспринимаешь.
— Добро? — Ритка почти задохнулась от возмущения. — Добро — это когда спросили разрешения. Вот ты меня сейчас спрашиваешь, можно ли мне мозги вынести? Нет. Но ты же выносишь. А когда твоя мать без звонка перебирает мои трусы в комоде, чтобы сложить их «покомпактнее» — это что? Это, по-твоему, акт милосердия? Она в мой шкаф с бельём лазила, Вить. Я после прошлого раза специально нитку на ручку положила незаметную. Нитки нет. А вещи переложены. Это как называется? Взлом и проникновение!
— Рита, прекрати истерику! — Виталик стукнул ладонью по столу, и чашки в сушилке жалобно звякнули. — Она твои трусы не разглядывала! Она просто положила сверху сухое бельё из машинки. Барабан гудел, когда она пришла. Она хотела как лучше. Она думала, ты придёшь уставшая, а тут чистота, порядок, еда горячая. Ты должна ей спасибо сказать!
— Спаси-и-ибо, — протянула Ритка сладким, ядовитым голосом. — Спасибо Эльвире Станиславовне за то, что она напомнила мне, что я никто в этом доме. Что я просто функция. Что я не справляюсь. Что без неё тут всё бы грязью заросло.
— Ты сама себе это придумала! — почти крикнул Виталик. — Мама тебя уважает! Она говорит: «Рита — молодец, пашет». Она просто делает то, что умеет лучше всех. Заботится. Она так любовь проявляет, понимаешь?
— Нет, Витя, — Ритка покачала головой, и её туго стянутый на затылке хвост мотнулся из стороны в сторону. — Это не любовь. Это контроль. Она так показывает, кто в доме хозяин. Нет, даже не так. Кто в твоей жизни хозяин. Ты просто не хочешь этого видеть. Ты тридцать лет под этим колпаком живёшь и думаешь, что это воздух свободы. А это газ. Удушающий.
Она прошла в комнату и упала на диван, вытянув ноги в старых лосинах. Пружины под ней жалобно скрипнули. На журнальном столике стояла фотография: они с Виталиком на море, смешные, пьяные от дешёвого пива и солнца. Когда это было? Два года назад? И тогда уже мама звонила по пять раз на дню и требовала отчёта, не промочил ли сынок ноги.
— Слушай, — сказала Ритка, глядя в белый потолок с трещиной, — я тебя прошу. Я не требую, чтобы ты послал её. Я требую, чтобы ты установил границы. У нас договор был. Летом, после того скандала, когда она устроила мне разбор полётов из-за того, что я купила дорогой сыр на рынке. Ты тогда обещал. Клялся. Что ключи будут только у нас. Что она не будет приходить просто так.
— Ключи я забрал, — глухо ответил Виталик. — Точнее, она сама вернула. Но вчера позвонила, сказала, что стоит под дверью, плачет, что ей одиноко. У неё давление скакануло. Что я должен был сделать? Послать её? Вызвать скорую? Что?
— А мне ты почему не позвонил? — Ритка села и уставилась на него в упор. — Почему я узнаю об этом постфактум? Почему ты не написал мне в Вотсап: «Рит, мама пришла, ей плохо, я её впущу на полчаса»? Почему ты постоянно ставишь меня перед фактом? Ты меня боишься? Или ты просто считаешь, что моё мнение ничего не решает?
Виталик мялся на пороге комнаты, переминаясь с ноги на ногу, как провинившийся школьник у доски. Он то сцеплял руки в замок, то разнимал их, то поправлял очки.
— Я не хотел тебя расстраивать, — выдавил он наконец. — Ты была на смене. У тебя были клиенты. Я подумал, что решу вопрос быстро, и ты даже не заметишь. Она же ушла до тебя.
— Ах, как это по-мужски! — Ритка всплеснула руками. — Решить вопрос, чтобы я не заметила. Как же ты, оказывается, крут. Только ты не решил вопрос. Ты его закопал на пару часов, а он, как радиоактивный могильник, тут фонит. И меня травит. И тебя, кстати, тоже. Ты просто привык к радиации.
— Она не радиоактивная, — буркнул Виталик. — Она моя мать. И она старая. И у неё нет никого, кроме меня.
— А ты думаешь, у меня кто-то есть? — Ритка встала, одёрнула толстовку. — У меня мать в Саратове, пьёт горькую, и я ей не нужна. У меня подруги только на работе. У меня, кроме тебя, тоже никого нет. И у нас была семья. Наша семья. Но ты впустил туда третьего. Ты сделал её главной. Понимаешь? Ты её обслуживаешь. Ты боишься её расстроить. А меня ты, получается, не боишься расстроить? Я же, по-твоему, перебешусь и никуда не денусь.
— Я тебя люблю, — сказал Виталик, и голос его дрогнул. — Ты знаешь. Я без тебя не могу.
— Тогда выбирай, — Ритка скрестила руки на груди. — Или ты говоришь своей матери прямо сейчас, при мне, по громкой связи, что мы благодарны за суп, но ключи она больше никогда не получит. Что в наш дом — только по звонку, и только когда мы оба здесь. Или… — она запнулась, и воздух в комнате словно загустел.
— Или что? — тихо, почти шёпотом спросил Виталик.
— Или я собираю вещи и уезжаю к Нинке на съёмную. У меня сил нет. Я как с работы прихожу, у меня душа в пятки уходит ещё в лифте: а ну как опять её туфли в прихожей стоят? А ну как опять моя чашка любимая переставлена? Я не хочу так жить, Вить. Я не хочу быть параноиком в своём собственном доме. Я им и так уже стала. Ты посмотри на меня.
Виталик посмотрел. У Ритки под глазами залегли тёмные круги, губы пересохли и потрескались. Она действительно выглядела загнанной, хотя ему всегда казалось, что это просто последствия тяжёлой работы медсестры в процедурке. Ему в голову не приходило, что работа эта — ещё и дома, и имя ей — его мать.
— Ладно, — сдался он, хватая телефон с подоконника. — Я позвоню. Прямо сейчас. Я скажу ей. Только ты стой рядом. И не уходи пока. Пожалуйста.
Ритка молча кивнула.
Виталик набрал номер, включил громкую связь. Гудки пошли длинные, тягучие, как сироп. Наконец, на том конце щёлкнуло, и раздался бодрый, хорошо поставленный голос Эльвиры Станиславовны:
— Алло, сыночек! Ты уже всё разогрел? Борщ я пересолила чуть-чуть, ты добавь водички, когда греть будешь. И Рите скажи, чтобы сметану положила, я ей сметанку купила деревенскую, свежую. А то она у тебя всё на диетах сидит, а сама прозрачная уже.
Виталик сглотнул, глядя на экран телефона так, будто там была не иконка звонка, а ядовитая змея.
— Мам, — начал он, и голос его предательски дрогнул. — Мам, слушай. Спасибо за борщ. Большое спасибо. Огромное.
— Да не за что, сыночек, я ж от души! — затараторила трубка. — Ты ешь, ешь. Я там ещё котлеток вам нажарила, в том судочке, где зелёная крышка. С хлебушком чёрным, и горчички чуть-чуть. Рита любит горчичку, я помню.
— Мам, — Виталик повысил голос, перебивая её. — Мам, дело не в котлетах.
В трубке повисла пауза. Такая напряжённая, что даже Ритка, стоявшая в трёх шагах, услышала, как у Эльвиры Станиславовны изменилось дыхание.
— А в чём же, сынок? — спросила она, и бодрые нотки сменились холодной, хорошо поставленной дикцией. — Рита рядом, да? Она тебя заставила звонить? Говори, раз начал.
— Мам, Риту никто не заставлял, — зачастил Виталик. — Мы просто должны обсудить наши, ну, правила. Мы с Ритой живём вместе, мы семья, и…
— И я вам мешаю, — перебила его мать. — Я поняла. Я всё поняла. Я, значит, супчик им свари, котлетки накрути, бельё постирай, полы вымой, чтобы у невестки ручки не потрескались, а потом стой в стороне и не дыши. В свой дом не заходи. Правильно я понимаю, Виталик?
— Мам, это не твой дом! — выпалил Виталик, и Ритка внутренне сжалась, ожидая взрыва. Но взрыва не последовало. Последовала тишина.
— Вот как, — медленно, по слогам произнесла трубка. — Не мой. Хорошо. Я запомню. А чей он? Этот дом, на который я тебе на ремонт отдала последние накопления, пока твоя Рита лежала на диване с токсикозом, который ничем не кончился?
Ритка дёрнулась, как от пощёчины. Это был удар ниже пояса. Про ту, незадавшуюся, замершую на восьмой неделе беременность, Эльвира Станиславовна знала и умела бить точно в эту точку. Ритка вырвала телефон из рук Виталика.
— Эльвира Станиславовна, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри всё клокотало, — про деньги на ремонт вы сейчас зря. Мы с вами тогда договорились, что это подарок. Что вы помогаете. А сейчас вы этот подарок тычете нам в лицо, как будто мы купили на него право входа в нашу спальню. Это низко.
— Ах, Рита! — голос в трубке оживился, стал почти ласковым, но в этой ласковости было что-то липкое, как сироп от кашля. — Деточка, я не тычу. Я напоминаю. Потому что ты молодая, забывчивая. Ты, когда за Витю выходила, клятвы какие-то давала? «В горе и в радости»? А я его в горе и в радости одна растила. Без алиментов. Без выходных. Я ему и папа, и мама. И я не прошу благодарности. Я прошу уважения. И ключи я не верну. Потому что я должна иметь возможность зайти к сыну. Вдруг ему плохо станет, а ты на своей работе. Вдруг пожар.
— Если будет пожар, я вызову МЧС! — рявкнула Ритка. — А если ему станет плохо, он сам мне позвонит! Но ваши ключи — это ваше оружие. Вы ими тычете, как ножом. И сегодня я говорю вам прямо, без обиняков: ещё один такой визит без предупреждения, и я подаю на развод. Мне эта война не нужна. Я устала.
— Виталик! — голос матери дал трещину. — Ты слышишь, что твоя жена говорит? Она угрожает мне разводом? Ты это позволяешь?
Виталик стоял белый, как мел. Ритка сунула ему трубку в руки.
— Говори, — одними губами сказала она. — Ты или сейчас, или никогда. Я ухожу.
Виталик взял телефон, выключил громкую связь, прижал его к уху. И вдруг произошло то, чего Ритка не ожидала. Он не оправдывался. Не мялся. Он сказал:
— Мама, я тебя люблю. Но я звоню, чтобы сказать тебе: Риту я тоже люблю. И я не дам тебе её выжить. Как ты выжила мою первую девушку, Лену, в десятом классе. Как ты выжила Оксану. Ты всё делаешь правильно, ты лучше всех. Но я выбираю Риту. Ты слышишь? Я выбираю её. И ключи ты вернёшь. Завтра я за ними заеду. А если нет — я поменяю замки. Прости.
В трубке раздались короткие гудки. Эльвира Станиславовна бросила трубку первой.
Виталик положил телефон на столик. Руки у него тряслись. Он не смотрел на Риту, боялся увидеть в её глазах разочарование. Но она подошла, обняла его сзади, прижалась щекой к острой лопатке.
— Молодец, — тихо сказала она. — Молодец. Теперь жить будем.
На кухне всё ещё булькал борщ. Запах стоял такой, что хоть святых выноси. Но сейчас этот запах уже не душил. Он просто напоминал о том, что обед готов, и они, наконец, голодные и измотанные, сядут и съедят его вместе. Без гостей.
***
Ритка вернулась с работы на полчаса раньше, потому что у неё отменился последний пациент. В окнах горел свет, и это было нормально — Виталик работал из дома, писал код, сидел в своих платах и схемах. Но когда она вошла в квартиру, её встретила не просто тишина, а тишина какая-то ватная, густая, вязкая. Так тихо бывает, когда в доме кто-то умер.
— Вить? — крикнула Ритка с порога, скидывая рюкзак.
Ответа не было. Она прошла на кухню. На столе стояла открытая бутылка вишнёвой наливки, которую они даже не начинали, и две рюмки. Ритка почувствовала, как сердце ухнуло вниз, словно в скоростном лифте. В комнате, на том самом диване, где неделю назад случился их решающий разговор, сидел Виталик и, не мигая, смотрел в выключенный телевизор. Экран был чёрный, матовый, как глубокий колодец. Рядом с Виталиком сидела Эльвира Станиславовна. На столике перед ними лежали какие-то бумаги.
— О, Рита пришла, — голос Эльвиры Станиславовны прозвучал буднично, даже радушно. — Ну, теперь можно и поговорить. Как говорится, всем колхозом.
— Я не поняла, — Ритка застыла в проёме двери. — Почему она здесь? Вить? Ты ж вроде ключи забрал. Ты ж замки поменял.
— Поменял, — глухо подтвердил Виталик. — А она пришла. Сказала, что по делу. Что больше так продолжаться не может. И что мы должны кое-что знать.
— Что знать? — Ритка скрестила руки. Внутри у неё всё звенело от напряжения.
— Присаживайся, невестушка, — Эльвира Станиславовна кивнула на стул. — Разговор серьёзный будет, не на ногах. Ты не переживай, я ненадолго. Я вас надолго задерживать не собираюсь. И вообще… — Она поджала губы и провела ладонью по столу, собирая бумаги в аккуратную стопку. — Я решила отступить. Сдаю позиции. Виталик вон герой, весь в отца. Тот тоже когда-то меня на досточку любви ради бабы променял. Правда, долго не продержался. Сбежал.
— Мам, давай без этого, — поморщился Виталик.
— Без чего? Без правды? — Эльвира Станиславовна усмехнулась. — Правда, она горькая. Но полезная. Так вот, я к чему. Я тут подумала над твоими словами, Риточка. Над тем, что я вас контролирую. И решила — хватит. Хватит с меня. Я устала тащить этот воз. Я вам хочу подарить полную свободу.
Ритка прищурилась. Она чуяла подвох. Не может быть, чтобы эта женщина, десятилетиями строившая вокруг сына неприступную крепость, сдала её без боя.
— И что же это за свобода? — осторожно спросила она, присаживаясь на краешек стула, не снимая куртки.
— А вот, — Эльвира Станиславовна пододвинула к ним стопку бумаг. — Это договор купли-продажи. Я продаю свою квартиру.
— Что? — Ритка и Виталик выдохнули одновременно.
— Да, детишки. Продаю. Квартира большая, трёшка в сталинском доме. А эта ваша двушка — курятник. Я посчитала: если сложить мои метры и ваши, получается приличная сумма. Мы можем купить большой дом за городом. Или таунхаус в хорошем районе. Места всем хватит. Мне — комнату, вам — пространство. Я уже и риэлтору позвонила. Осталось только ваше согласие. Будем жить вместе. Душа в душу.
Ритка почувствовала, как кровь отлила от лица. Сначала ей показалось, что это шутка. Дурная, несмешная шутка. Но потом, взглянув на счастливое, почти торжественное лицо Эльвиры Станиславовны, она поняла — та абсолютно серьезна. Она пошла ва-банк. Она осознала, что дистанционное управление дало сбой, и теперь решила перейти на ручное, на постоянное, на пожизненное.
— Мам, — выдавил из себя Виталик. — Ты хочешь, чтобы мы продали мою квартиру? Эту квартиру, в которую Ритка столько вложила?
— Эту квартиру, — спокойно подтвердила Эльвира Станиславовна, — на которую ты оформил дарственную на моё имя.
В комнате повисла такая тишина, что было слышно, как на кухне капает вода из незакрытого крана. Ритка медленно, как во сне, повернулась к мужу. Лицо у неё стало белое-белое, даже губы побелели.
— Что ты сделал? — спросила она шёпотом, но этот шёпот разрезал воздух как скальпель. — Виталик, что она сейчас сказала?
Виталик смотрел на свои руки, будто видел их впервые в жизни. Он покраснел пятнами, пот выступил на висках.
— Я… это было два года назад. Когда мы только ремонт затеяли. У меня кредитная история была плохая, а у мамы хорошая. Кредит же нужно было как-то брать, а на ремонт денег не хватало. И мама предложила… временно… чтобы банк одобрил кредит под залог… переписать на неё. Это была формальность, Рит! Формальность! Я тебе не говорил, потому что мама сказала — не расстраивай Риту, это не её головная боль, это мои долги и мои проблемы.
— Твои долги? — Ритка вскочила со стула. — Ты взял и подарил квартиру, куда вложены мои деньги, мои силы, моя душа, и ничего мне не сказал? И теперь ты говоришь мне, что это формальность?
— Подожди, Ритуль, — Эльвира Станиславовна встала, попыталась взять Ритку за локоть, но та выдернула руку, как от ожога. — Ты пойми, он же как лучше хотел. Квартира формально была на мне, чтобы банк дал денег. А потом мы бы обратно переписали. Но Виталик кредит так до конца и не закрыл ещё. Там небольшой остаток. И чтобы сделать всё по-честному, по-семейному, я и придумала этот вариант с домом. Вы продаёте эту квартиру (она же моя), я свою, и мы покупаем общий большой дом. Никто не в обиде. Все в плюсе. Я на старости лет с вами, я помогу с внуками, с огородом, с чем угодно. Ты отдохнёшь, Риточка.
Ритка рассмеялась. Смех у неё получился хриплый, лающий, совершенно невесёлый.
— Господи, — сказала она, глядя в потолок. — Какая же я дура. Какая же я дура.
— Рита, я всё исправлю! — взмолился Виталик, хватая её за руки. — Я завтра же пойду в банк, я всё переоформлю! Это всё не специально! Просто так получилось! Мама же не хочет нам зла!
— Нет, Виталик, — Ритка покачала головой, высвободив руки. — Дело не в том, что ты не сказал мне про дарственную. Дело в том, что ты и сейчас не видишь проблемы. Ты реально думаешь, что я соглашусь жить с женщиной, которая тебя всё это время держала на крючке? На крючке из этого договора? Ты думаешь, она просто так предлагает этот дом? Она хочет закрепить наше рабство. Она хочет, чтобы мы оба были привязаны к ней ипотекой, метрами, стенами. Чтобы я уже никогда не пискнула. Потому что дом будет наполовину её. И она сможет каждый день, каждую минуту говорить мне: «А ну-ка улыбнись, невестушка, ты в моём доме».
— Да что ты такое говоришь, какое рабство? — Эльвира Станиславовна прижала руки к груди. — Я хочу семью! Настоящую семью! Я устала быть одна! Я что, многого прошу? Комнату и заботу?
— Вы хотите не семью, — отчеканила Ритка, глядя ей прямо в глаза. — Вы хотите назад в утробу. Вы хотите Виталика обратно себе, под юбку. А я так, довесок. Обслуга. Но у вас ничего не выйдет, слышите?
— Это мы ещё посмотрим, — ледяным тоном ответила Эльвира Станиславовна. — Квартира моя. Я, между прочим, могу и просто продать её. А вы поедете на съёмную. Не забывай об этом, девочка.
— Мама! — заорал Виталик, хватая бумаги со стола. — Ты же сказала — временно! Ты обещала!
— Обстоятельства изменились, сынок, — отрезала она. — Твоя жена меня изгнала из твоей жизни. А я хочу быть в твоей жизни. Значит, теперь ты будешь в моей. На моей территории. Иначе никак.
Ритка молча расстегнула куртку, потом снова застегнула её. Её трясло, но она держалась из последних сил. Она понимала — это финал. Финальная битва. И надо её выиграть любой ценой.
— Вить, — сказала она тихо, не глядя на свекровь. — Ты можешь сейчас уйти со мной?
— Куда? — растерялся Виталик. — Зачем?
— Просто уйти. Просто выбрать меня. Сейчас. Встать и выйти со мной за дверь. Оставить её здесь. С этими бумажками, с этой квартирой, с этим домом, который она придумала. Пусть подавится.
— Но как же… — Виталик беспомощно переводил взгляд с матери на жену.
— Никак, — отрезала Ритка. — Ты либо идёшь, либо остаёшься тут, в своей «родовой» квартире, с мамой, с борщом, с котлетами и с паяльником, который ты всегда забываешь включить. Но без меня. Раз и навсегда. Я не хочу больше быть третьим лишним. Я хочу быть единственной. Или никем.
Виталик стоял, как соляной столб. Жизнь, его тихая, понятная жизнь из микросхем, пирожков и гудящего сервера, рушилась на глазах. И самое страшное было в том, что разрушала её не Ритка, которую он привык считать источником шума, и даже не мать, которую он привык считать источником комфорта. Разрушал её он сам. Своим трусливым молчанием, своими недомолвками, своей вечной позицией «моя хата с краю».
— Илюш, — вдруг сказала Эльвира Станиславовна, но не царственным тоном, а каким-то чужим, бабьим, жалобным. — Сыночка, ну не бросай ты меня. Мы же с тобой вдвоём всегда. Я ж ради тебя жила.
Это «Илюш» резануло слух. Она назвала его именем давно ушедшего мужа. И это было последней каплей. Виталик вздрогнул, как будто очнулся ото сна. Он посмотрел на мать долгим, каким-то новым, изучающим взглядом. Он увидел её по-настоящему: не как заботливую мамочку, а как старую, измученную жизнью женщину, которая крепко вцепилась в своего сына, потому что всё остальное у неё отняли. Но жалость, которую он почувствовал, была сильной, но недостаточной.
— Поехали, — сказал он Ритке, беря с вешалки свою куртку.
— Что? — Эльвира Станиславовна захлебнулась воздухом. — Ты уходишь? Со мной так и не решив вопрос? Ты оставляешь меня одну? Вот так?
— Я оставляю тебя в квартире, мама, — Виталик старался говорить спокойно, хотя его колотило. — Которая тебе принадлежит. Ты говоришь, что продашь её? Ну продавай. Продавай и покупай свой дом. А я как-нибудь проживу. Мы снимем. Что-нибудь придумаем. Я прошу у тебя только одного: отпусти меня. Я не могу больше дышать в одну глотку с тобой. Я люблю тебя, но я не хочу, чтобы ты решала, как мне жить. И с кем.
— Ты пожалеешь! — крикнула она. — Она тебя бросит через месяц, когда поймёт, что у тебя ни кола ни двора! Что ты неудачник! А я тебя приму! Я всегда тебя приму!
— Может быть, — сказал Виталик, открывая дверь. — Но это будет мой выбор. Моя жизнь. Моя неудача. А не твоя.
Они вышли на лестничную клетку. Дверь за ними захлопнулась, и почти сразу за ней раздался звон разбитого стекла. Это Эльвира Станиславовна швырнула в косяк ту самую рюмку из-под вишнёвой наливки. Но звук этот уже был не страшен. Он был из прошлой жизни.
В машине, стареньком «Фольксвагене», они долго сидели молча. Двор был тёмный, мокрый, на асфальте блестели лужи, в которых отражались жёлтые окна панельки. Виталик курил, чего с ним не случалось года три. Руки его дрожали.
— Я не знал, — наконец сказал он. — Честное слово, я думал, что обратно переписали.
— Я знаю, — тихо ответила Ритка. Она не смотрела на него, она смотрела на дворника, который скрёб метлой асфальт в свете одинокого фонаря. — Ты многого не знаешь. Но одно ты понял правильно.
— Что?
— Что надо было уходить. Сейчас. Немедленно. Иначе всё, конец. А так… — она повернулась к нему и улыбнулась бледной, вымученной улыбкой. — А так у нас есть шанс. Квартира — это просто квадратные метры. Стены. А стены мы теперь новые купим. Без призраков.
— Денег нет, — усмехнулся Виталик.
— Заработаем. Я возьму побольше смен. Ты найдёшь проект. Прорвёмся.
— А мама?
— А мама… — Ритка вздохнула. — Пусть живёт. Это её жизнь. У неё теперь своя, у нас своя. Ты не можешь её спасти, Вить. И не должен. Она взрослый человек. Может, когда она поймёт, что её фокус с квартирой не сработал, она станет мягче. А может, и нет. Но это уже будет её выбор. Не твой. Не наш.
Виталик докурил, выбросил бычок в окно. Потом завёл мотор.
— Куда поедем? — спросил он. — К Нинке?
— Нет, — ответила Ритка и, чуть подумав, добавила: — Поехали в круглосуточный супермаркет. Купим доширак и самых дешёвых сигарет. И будем сидеть на съёмной хате, жрать его и планировать, как жить дальше. Как-нибудь проживём. Мы же не знали, что так выйдет. Но так вышло. Значит, это к лучшему.
— Почему к лучшему? — он выруливал со двора, стараясь не смотреть в зеркало заднего вида на окна их бывшего дома.
— Потому что теперь мы знаем правду, — сказала Ритка, и голос её был спокойным, каким-то даже умиротворённым. — Самое страшное — это когда правда прячется в шкафу, как скелет. А когда она вылезла, с ней уже можно что-то делать. Можно на неё смотреть. Можно с ней разговаривать. Можно с ней жить. А вот с ложью жить нельзя. Ложь — она душит.
Они въехали под яркий козырёк супермаркета. Машина встала на парковке, разрезав шинами лужи. Вокруг не было ни души, только неоновая вывеска горела в ночи, зазывая случайных прохожих. Ритка взяла Виталика за руку. Рука была холодная, но уже не дрожала.
— Ничего, Вить, — сказала она. — Перезимуем. А там, глядишь, и наш дом построим. Без всяких «подарков». Сами.
Она убрала его пачку сигарет в карман своей куртки, взяла его под локоть и повела к входу. В пластиковых дверях отразились две фигуры — не очень молодые, не очень счастливые, но совершенно точно — неразлучные. По крайней мере, в эту минуту. И этой минуты им было достаточно, чтобы идти дальше.
Конец.