— Ты, Лариска, совсем головой ударилась? — голос матери звучал так, будто она гвозди зубами выдирала. — Чужого ребёнка в дом тащить? Да над тобой же каждая собака в округе смеяться станет!
— Мам, прекрати, — Лариса устало опустилась на стул, потирая висок. — Я тебе не десять раз уже всё разжевала.
— Разжевала она! Себя ты убедила, а вот соседям что скажешь? Увидят дитя незнакомое — сразу поймут: совсем баба кукухой поехала. Четвёртый десяток разменяла, а ума не нажила, дура дурой!
В кухне повисла тяжёлая тишина. За окном моросил противный ноябрьский дождь, барабанил по жестяному отливу, словно отсчитывал секунды. Небо нависло низкое, рыхлое, без единого просвета. На плите закипал чайник, выплёвывая пар, а со двора тянуло сырым дымом — соседка Антонина, видно, опять баню затопила. Лариса смотрела в мутное стекло, на своё расплывчатое отражение, и молчала. Спорить с матерью — всё равно что со стенкой разговаривать. Слова отскакивают обратно, ещё и по лбу бьют.
— Мам, ну послушай меня хоть минуту, — заговорила она тихо, не поворачивая головы. — Я была там, в детском доме. Ты бы только глянула на этих детишек… Сидят по углам, жмутся, как воробьи замёрзшие. А глаза — огромные, ищут, к кому бы приткнуться. У меня внутри всё перевернулось. Не могу я больше в пустом доме ночевать, понимаешь? Стены давят.
Мать всплеснула руками, шлёпнула ладонями по коленям.
— Ой, горе ты моё луковое! Сама-то не калека, всё при тебе. Родила бы своего, как люди делают! Вон, Анжелка твоя двоюродная — троих уже нарожала, и ничего, справляется. А эта всё выдумывает!
Анжелка, сестра троюродная, и правда жила по-другому. Муж при должности, машина новая, дети все в платных кружках. Только Лариса знала цену этого «благополучия»: муж Анжелкин, Серёга, приезжал с вахт и неделями из запоя не выходил, пока Анжелка по подругам пряталась с синяками. Но матери этого не объяснишь. У неё картинка простая: есть семья — уже хорошо, а всё остальное — бабьи капризы.
— Мам, ты же знаешь, как у меня с Виталиком вышло, — Лариса всё-таки повернулась, взяла кружку, но пить не стала. — Не сложилось у нас. Разбежались.
— Ой, тоже мне трагедия! — мать скривилась, будто лимон надкусила. — Ну погулял мужик, с кем не бывает. Ты бы зубы сжала, потерпела — он бы и вернулся. А ты гордая сильно, вот теперь и кукуешь одна. Дом-то бабушкин ей, видите ли, отписали, а мужа удержать ума не хватило.
Лариса сжала челюсти так, что зубы скрипнули. Опять это старое кино крутят. Виталик… Господи, да когда же это кончится? Предал ведь в самую трудную минуту, сбежал, даже вещей не забрал, только записку оставил на столе — «прости, я так больше не могу». И всё. Пять лет вместе — в мусорное ведро. Так зачем его возвращать? Чтобы он снова душу вытоптал?
Она поднялась, поставила кружку в раковину, резко, со стуком.
— Так, мам. Давай закончим этот разговор. Я уже всё решила, бумаги подала, назад дороги нет. Не нравится — не приходи. А я по-своему сделаю.
— Да делай ты что хочешь, Ларка! — мать тоже встала, схватила с вешалки плащ. — Только не плачь потом, когда люди пальцами у виска крутить начнут. И ко мне не бегай жаловаться!
Она ушла, хлопнув дверью так, что в прихожей с вешалки слетела старая шляпа. Лариса осталась одна. Тишина снова наполнила дом, но теперь она была не тяжёлой, а какой-то пустой, звонкой. Она подошла к окну, прислонилась лбом к холодному стеклу. Люди… Мать всё про людей твердит. Эти люди ей что, хлеб дают? Когда Виталий ушёл, те же люди языками чесали — мол, сама виновата, не удержала. Когда бабушка Марфа завещание на неё оформила, вообще вой поднялся — как это так, младшей, а не старшей, не Лидке? А уж когда она новый шифоньер в спальню купила, соседка Зойка всем растрезвонила, что у Лариски хахаль богатый завёлся. Пусть болтают. Всем всё равно не угодишь.
Дом бабушкин стоял на отшибе, у самого оврага. Бревенчатый, двухэтажный, с резными наличниками, которые ещё прадед мастерил. Местами крыша прохудилась, но стены — крепкие, хоть сейчас век живи. Марфа, царство ей небесное, до последнего дня сама за хозяйством ходила: кур кормила, грядки полола, даже снег с крыльца сметала, пока силы не кончились. И завещание составила при ясной памяти и твёрдом уме — «дом отписываю внучке Ларисе, как самой заботливой». Родня тогда чуть с ума не посходила.
— Да как это понимать? — орала тогда Лидка прямо в коридоре у нотариуса. — У меня трое по лавкам, а ей одной весь дом отвалили? Да это просто свинство какое-то!
Лариса тогда стояла молча, вжав голову в плечи. Что тут скажешь? Лидка всегда была громкой, напористой, умела давить на жалость. Муж у неё, Колька, тот вообще лишних слов не тратил — пришёл, посмотрел на Ларису как на пустое место и буркнул: «Ничего, разберёмся ещё».
С тех пор они и не общались толком. Лидка звонила раз в полгода, и то — когда нужда подпирала. То денег занять до зарплаты, то продукты на детей. Лариса давала. Не потому что любила — просто стыдно было отказать. Своя же кровь, как-никак.
А сегодня, вернувшись из города, она вдруг остро почувствовала: что-то меняется. В воздухе будто пахло переменами. Справки собраны, комиссия пройдена, осталась последняя подпись. Если всё получится, скоро она станет матерью. Настоящей. И пусть ребёнок не от неё рождён — это не важно. Сердце-то не по крови выбирает.
Вечер опустился быстро. Сырой, зябкий, с ветром, который гнал по дороге мокрые листья. Лариса вышла из рейсового автобуса у сельмага и заскочила внутрь за хлебом. За прилавком, как всегда, тётка Рая — рыхлая, громкая, с вечной сигаретой в зубах.
— О, Ларка! Ну ты даёшь, деловой стала — поздно-то как ездишь. Всё по инстанциям?
— Всё по ним, — улыбнулась Лариса. — Заверни мне хлеба серого и масла, пожалуйста. Побалую себя бутербродами.
— Давно тебя такой светлой не видала, — Рая прищурилась, выпуская дым в сторону. — Глаза горят. Никак жениха завела?
— Лучше, — Лариса сама не поняла, как вырвалось. — Считай, ребёнка жду.
Рая поперхнулась дымом, закашлялась.
— В каком смысле? Ты что — того, в положении?
— Нет, из детдома брать буду.
Повисла пауза. Рая хотела что-то сказать, но только махнула рукой и полезла за маслом. Видно было — мнение у неё есть, но лезть пока не решается.
Лариса забрала продукты и вышла на улицу. Воздух был такой, что его можно было резать ломтями — густой, влажный, пахнущий прелой листвой и дымом. Она подняла воротник и пошла вдоль пустой улицы, глядя на светящиеся окна домов. За каждым — своя жизнь. Где-то ругаются, где-то смеются, где-то просто ужинают и смотрят телевизор. А в её доме — пока тишина. Но, дайте срок, скоро там зазвучат шаги, маленькие и быстрые.
Уже подходя к калитке, она заметила что-то странное. Свет. Везде. Все окна горели, будто там гулянка. Сердце сначала пропустило удар, а потом заколотилось быстро-быстро.
— Кого это принесло? — прошептала она, ускоряя шаг. — У меня же только одни ключи.
Подошла к окну, заглянула — и внутри всё оборвалось. По комнате расхаживала Лидка. Руки в бока, лицо довольное, как у кошки, слизавшей сметану. Рядом Колька в растянутой футболке, на диване груда сумок и баулов, на руках у Лидки младший орёт, а по комнате носятся двое старших, сшибая стулья.
Лариса отшатнулась от окна, прислонилась к стене. Перед глазами поплыли круги. Она понимала, что Лидка наглости не занимать, но чтоб вот так, без спроса, замок вскрыть и заселиться… Такого даже в самом дурном сне не приснится.
Она выхватила телефон, набрала соседку Надю — свою единственную подругу, с которой ещё со школы дружили.
— Надька, срочно! Дай телефон участкового! Тут беда.
— Что стряслось-то? Ты дыши ровнее, Лар.
— Не могу ровнее! Лидка с Колькой в дом вломились, заняли всё, как у себя!
— Да ты гонишь! — ахнула Надя. — Ну сейчас, жди, я скину номер.
Через полминуты пришло сообщение. Лариса нажала кнопку вызова, но трубка гудела и гудела, пока не сбросилась. Без ответа. Она чертыхнулась и позвонила обратно Наде.
— Не берёт. Участковый твой не берёт!
— Ясно. Ты, это, без них в дом не суйся, поняла? Я через пять минут буду. Вместе пойдём, а если что — будем кричать, пусть вся улица слышит.
Когда Лариса толкнула входную дверь, ей показалось, что она попала в чужой дом. В прихожей грязные сапоги навалены, на вешалке чья-то чужая куртка, из кухни тянет прогорклым маслом, а из комнаты орёт телевизор на полную громкость.
— Ой, Лариска! — Лидка выплыла в коридор с таким лицом, будто она здесь хозяйка испокон веков. — Не начинай только с порога, ладно? Мы решили тут немного перекантоваться. Своя же хата тесная, сама знаешь.
— Вы что, с дуба рухнули?! — голос у Ларисы сорвался на крик. — Замок кто вам разрешил ломать? Это же самоуправство чистой воды!
— Да никто его не ломал, — из кухни выполз Колька, почёсывая живот под футболкой. — Дверка-то старенькая, сама отошла. Мы только плечом поднажали.
— Это моё жильё, по документам! — Лариса шагнула вперёд, хотя внутри всё тряслось. — Я вас сюда не звала!
— А по-божески — общее, — Колька осклабился, показав щербатый зуб. — Ты одна, детей у тебя нет, куда тебе такой дворец? А у нас вон — трое ртов. Шла бы ты к матери, у неё места полно. А мы тут поживём, обживём.
— Сейчас здесь будет полиция, — Лариса старалась говорить твёрдо, хотя в горле стоял ком. — Я предупредила.
— Да пожалуйста! — Лидка расхохоталась. — Мы и перед участковым не дрогнем. Имеем право, мы родня, наследники. Ещё неизвестно, чей дом по закону выйдет.
В этот момент дверь снова распахнулась, и на пороге возник мужчина в форме. Высокий, плечистый, лет сорока на вид, с коротким ёжиком седых волос и усталыми, но очень внимательными глазами. За его спиной маячила запыхавшаяся Надя.
— Всем добрый вечер, — голос у участкового был ровный, но металлический, как лезвие. — Я Евгений Леонидович, местный участковый. Что тут за конфликт?
— А вы кто? — Колька подобрался, но взгляд уже забегал по сторонам.
— Я же представился. И попрошу отвечать по существу. Кто вскрывал дверь?
— Никто не вскрывал! — взвизгнула Лидка. — Мы к сестре приехали, а она нас выгоняет!
Лариса, не говоря ни слова, достала из шкатулки папку с документами — завещание, свидетельство о собственности, выписку из ЕГРН. Протянула Евгению Леонидовичу. Тот быстро пробежал глазами, кивнул.
— Всё ясно. Граждане, — он повернулся к Лидке и Кольке, — вы находитесь в чужом жилище без разрешения собственника. Предлагаю вам добровольно собрать вещи и покинуть помещение. Время — пятнадцать минут. Если не уложитесь, буду вынужден оформить привод.
— Да как вы смеете! — Лидка побагровела, на глазах выступили слёзы. — У меня дети малые! Мы в суд подадим! Это дом нашей бабушки, мы его не отдадим!
— Подавайте, — участковый даже бровью не повёл. — А сейчас выполняйте требование.
Следующие полчаса Лариса запомнила смутно, как в тумане. Лидка орала, что она «предательница», Колька швырял сумки, дети ревели. Но Евгений Леонидович стоял как скала, не двигаясь с места, пока последний баул не оказался за порогом. Когда дверь за ними захлопнулась, Лариса, обессиленная, опустилась на стул в прихожей и закрыла лицо руками.
— Вы как, в порядке? — спросил участковый.
— Д-да… Спасибо вам. И тебе, Надь. Если бы не вы…
— Это моя работа, — он коротко кивнул, но взгляд его потеплел. — Вы держитесь. Если что, мой номер у Надежды есть. Звоните сразу, не ждите.
Он ушёл, а подруги остались вдвоём. Надя заварила крепкий чай, поставила на стол варенье из чёрной смородины и села напротив, качая головой.
— Вот же гадюки, а? Своего ведь ничего не нажили, а туда же — чужое делить. Ну да ничего. Я эту Лидку с детства помню: хитрая, как лиса, но Бог-то всё видит.
Лариса только кивала, но в голове у неё стучала одна мысль: «Пронесло. Сейчас пронесло. Но они вернутся. Обязательно вернутся».
— Лариса Николаевна, я вас поздравляю, — заведующая отделом опеки, сухая женщина в очках, впервые за всё время улыбнулась. — Заключение положительное. Жильё соответствует, доход позволяет, характеристика отличная. Вы включены в реестр кандидатов.
Лариса молчала. Просто сидела и смотрела на гербовую бумагу, которая лежала перед ней на столе. Смотрела, а видела не буквы, а что-то другое — светлое, тёплое, почти невесомое. Как будто ей только что вручили ключи не от дома, а от целой новой жизни.
— Спасибо, — выдавила она наконец, и горло перехватило. — Я… я даже не знаю, что сказать.
— Ничего не говорите, — заведующая поправила очки. — Придёте через неделю, выберете ребёнка. А пока отдыхайте, набирайтесь сил. Они вам понадобятся.
Обратно Лариса ехала в полупустом автобусе, прижимая к груди сумочку с документами. За окном проплывали голые поля, мокрые перелески, серые дома. Но ей казалось, что она видит не этот привычный унылый пейзаж, а цветущий сад. Она улыбалась, сама того не замечая, и какая-то бабулька с переднего сиденья, обернувшись, сказала:
— Видать, хорошие новости, дочка. Вся светишься.
— Очень хорошие, — кивнула Лариса. — Самые лучшие.
Дома она первым делом скинула пальто и пошла в ту комнату, что отвела для будущего жильца. Комната была маленькая, но светлая, с окном во двор. Обои она уже поклеила сама — в мелкий розовый цветочек, возилась три вечера, измазалась клеем с ног до головы, но результат получился на загляденье. У окна поставила письменный столик, в углу — кровать, заправленную новым покрывалом. На подоконник усадила большого плюшевого зайца с висячими ушами — купила в городе просто так, «на счастье». Заяц смотрел на неё стеклянными глазами и, казалось, говорил: «Ну что, хозяйка? Ждём?»
Она стояла посреди этой комнаты, скрестив руки на груди, и вдруг ясно, до мурашек по коже, ощутила: здесь скоро будет кто-то дышать. Переворачиваться во сне, смеяться, разбрасывать игрушки. И дом наконец перестанет быть просто стенами с мебелью.
Вечером примчалась Надя.
— Ну, рассказывай! Чего надумала? У тебя вид, как у именинницы, прям с порога вижу.
— Надумала, Надь. И уже решила. Меня в список внесли. Скоро в детдом поеду, знакомиться.
Надя плюхнулась на стул, вытаращив глаза.
— Ну ты даёшь, Ларка… Я думала, ты это так, погорячилась, а ты всерьёз. Ну а что? Дом есть, сердце доброе, руки золотые. Только ты смотри, Лидка пронюхает — опять какую-нибудь пакость устроит.
— Знаю, — Лариса поджала губы, насыпая чай в заварник. — Но я её больше не боюсь. Пусть делает что хочет. Это моя жизнь, моя семья. Я её никому не отдам.
Неделя ожидания тянулась бесконечно. Лариса перемыла все полы, перестирала шторы, перебрала антресоли. Спала плохо, ворочалась, представляя себе будущего ребёнка. Мальчик? Девочка? Какие у него глаза? Какой голос? Она засыпала под утро, а в голове всё крутились эти мысли, пока в один из дней не раздался долгожданный звонок из опеки.
— Лариса Николаевна, ждём вас в пятницу. Приезжайте к десяти, — сказали в трубке. — И не волнуйтесь сильно. Всё будет хорошо.
В пятницу она встала ни свет ни заря. Долго стояла перед шкафом, перебирая одежду — и так, и эдак. Хотелось выглядеть не нарядно, а так, чтобы ребёнку было спокойно. Чтобы он не испугался чужой тёти в чёрном пальто, а увидел… маму. Обычную, уютную маму, к которой хочется на ручки.
Детский дом встретил её тишиной. Воспитательница — пожилая, мягкая, с голосом, как шёпот листвы, — провела её по длинному коридору.
— Вы не нервничайте, милая, — приговаривала она. — Вы на сердце слушайте. Они у нас все хорошие, только судьба у каждого сложная.
Лариса заглядывала в комнаты, видела детские лица — кто-то улыбался, кто-то прятал глаза, кто-то рассматривал её с настороженностью, как дикий зверёк. Она старалась быть приветливой, но внутри всё сжималось от щемящей жалости и страха — а вдруг не получится? А вдруг она не почувствует «того самого»?
А потом она вошла в маленькую игровую, и всё вокруг перестало существовать.
На широком подоконнике, поджав ноги, сидела девочка. Лет четырёх-пяти, не больше. Светлые, почти льняные волосики, заплетённые в две смешные косички, и глаза — огромные, серые, как ноябрьское небо, в которых стояла такая глубокая, недетская серьёзность, что у Ларисы перехватило дыхание. Девочка держала в руках тряпичную куклу, у которой не было одной ноги, и тихонько что-то ей нашёптывала.
— Это кто? — одними губами спросила Лариса.
— Сашенька, — так же тихо ответила воспитательница. — Четвёртый год пошёл, как у нас. Мать умерла при родах, отец неизвестен. Тихая очень, себе на уме. Долго плакала, сейчас привыкла. Умница, но замкнутая.
Лариса приблизилась, присела на корточки, чтобы оказаться вровень с девочкой.
— Здравствуй. Можно с тобой?
Саша подняла глаза, посмотрела долгим, изучающим взглядом и чуть заметно пожала плечами. Лариса не стала напирать. Она просто села рядом и тоже стала смотреть в окно, на голые деревья и серое небо.
— У тебя кукла красивая, — сказала она через минуту.
— У неё ножки нет, — прошептала Саша. — Оторвалась.
— Это ничего. Мы ей новую пришьём, да? Будет как новенькая.
Девочка опять ничего не ответила, но в глазах что-то изменилось. Исчезла, нет, не настороженность, а та ледяная корочка, за которой прячется детское горе. Лариса посмотрела на неё и поняла сразу, безоговорочно и навсегда: это она. Её дочка. Другая не нужна.
Потом были недели оформления. Лариса не спала ночами, переживала, что где-то затеряется бумажка, что комиссия передумает, что случится какая-нибудь бюрократическая нелепость. Но всё прошло гладко. И день, когда она привезла Сашу домой, стал самым странным и самым счастливым днём в её жизни.
Девочка сначала робела. Ходила по комнатам на цыпочках, заглядывала в углы, прижимала к груди свою безногую куклу. Лариса не суетилась вокруг неё — понимала: ребёнку нужно время освоиться, привыкнуть к новым запахам, к новым стенам, к ней самой.
Всё изменилось из-за кошки. Старая белая Дуся, ленивая и важная, вышла в коридор, увидела гостью и недовольно мяукнула.
— Это кто? — шёпотом спросила Саша, уставившись на кошку круглыми глазами.
— Это Дуся. Она тут живёт.
Саша подошла, протянула ладошку. Дуся, вопреки своему обыкновению, не зашипела, а ткнулась носом в детские пальцы.
— Она белая, — сказала Саша. — Как снег. Можно называть её Снежинка?
— Конечно, — Лариса чуть не заплакала от радости. — Конечно, доченька.
Так они и зажили: мама, дочка и кошка Снежинка. Жизнь потекла спокойно, размеренно. Утром Лариса отводила Сашу в садик, потом шла на работу в медпункт — она была медсестрой в местном ФАПе. Вечером они вместе готовили ужин, гуляли вдоль реки, учили буквы. Саша оказалась на удивление смышлёной, схватывала всё на лету. Только иногда по ночам она просыпалась с плачем, и тогда Лариса брала её на руки, укачивала, шептала всякие ласковые глупости, пока девочка не затихала.
Соседи, конечно, судачили. Кто-то крутил пальцем у виска, кто-то говорил: «молодец, не побоялась». Но Лариса не слушала. У неё теперь была дочь.
Лидка объявилась в один из воскресных дней. Без звонка, без мужа, одна. Лариса увидела её в окно — стоит у калитки, мнётся. Вышла на крыльцо, скрестив руки на груди.
— Чего тебе?
— Поговорить, — Лидка шмыгнула носом. — Можно?
— Говори.
— Пусти в дом-то, не на улице же.
— Здесь говори.
Лидка вздохнула, покосилась по сторонам — нет ли свидетелей.
— Ты это… Ларис. Ну прости нас. Сорвались мы тогда, дураки были. Колька этот, сама знаешь, горячий. Мы же не со зла, мы по-родственному. Думали, так будет лучше. А ты сразу — полицию…
— А ты думала, я вам цветы за это пошлю? — Лариса усмехнулась. — Замок сломали, вещи втащили, меня из собственного дома выставить хотели. И это «по-родственному»?
— Ой, да ладно тебе! Подумаешь, замок. Поменяла бы и всё. Я ж сестра тебе, не чужая.
— Сестра, — Лариса покачала головой. — Только когда тебе что-то нужно, так сразу сестра. А как дом бабушкин отсудить пыталась, так я для тебя враг номер один. Всё, Лида. Иди. И больше сюда не приходи без приглашения.
Лидка побагровела, глаза налились злобой.
— Зря ты так, Лариса. Очень зря. Жизнь длинная, ещё встретимся. Припомнишь мои слова.
Она развернулась и пошла прочь, а Лариса смотрела ей вслед и чувствовала, как внутри закипает не гнев, а какая-то глухая, давящая усталость. Когда же это закончится?
Конец ноября выдался слякотный, мокрый снег падал и тут же таял, превращая дороги в месиво. Лариса сидела на кухне, проверяла Сашины рисунки, когда в дверь постучали. Она открыла — и обомлела. На пороге стоял Евгений Леонидович, тот самый участковый, но не в форме, а в обычной куртке, с пакетом в руке.
— Здравия желаю, — он смущённо улыбнулся. — Я это… мимо проходил. Дай, думаю, проведаю. Как вы тут? Не беспокоят?
— Да нет, заходите, — Лариса почувствовала, что краснеет, и мысленно обругала себя за это. — Чаю выпьете?
Он зашёл, огляделся. Саша с любопытством выглянула из комнаты.
— Дядя полицейский! — узнала она. — А вы к нам в гости?
— В гости, если можно, — он присел на корточки, протянул ей пакет. — Вот, тут конфеты и мандарины. Любишь?
Саша засияла, убежала на кухню ставить чайник. Лариса и Евгений прошли в комнату.
— А у вас хорошо, — сказал он, глядя по сторонам. — Уютно. Не как в городе, где всё казённое. Дом живой.
— Я стараюсь, — она поставила на стол чашки. — Вы как, освоились у нас? Вы же здесь недавно.
— Да потихоньку. Перевели из области. Сам попросился, подальше от прошлого.
— От прошлого?
— Развёлся я, — сказал он просто, без надрыва. — Жена другого нашла. А я не стал мешать. Решил — уеду, начну с чистого листа. Тишина здесь, воздух… Поначалу думал — с ума сойду от тоски. А теперь ничего, привыкаю.
Лариса слушала, и ей казалось, что они знакомы сто лет. Что этот человек, совсем ещё недавно чужой, понимает её без слов. Они пили чай, говорили о всякой ерунде — о погоде, о работе, о том, что в райцентре новый магазин открыли. Но в воздухе между ними висело что-то важное, невысказанное. Саша рисовала за столом, косилась на взрослых и улыбалась.
С того дня Евгений стал заходить. То дров привезёт, то хлеба принесёт, то просто — «проверить обстановку». Лариса ловила себя на том, что ждёт этих визитов, прислушивается к звуку шагов на крыльце. А Саша и вовсе была в восторге — «дядя Женя» читал ей книжки, катал на плечах, учил лепить снежки. В доме появился мужской голос, мужской смех, и это меняло всё.
Но спокойствие лопнуло в один момент, как гнилая нитка.
В тот вечер они втроём лепили снежную бабу во дворе. Саша хохотала, прилаживая морковку вместо носа, Евгений шутил, Лариса отряхивала варежки. Вдруг на дороге показалась знакомая «Нива». Машина затормозила у ворот, и из неё вылез Колька.
— О! Семейное счастье лепим! — крикнул он, подходя ближе. — Гляди-ка, Лариска, и мужичка себе подцепила. Быстро ты.
— Чего тебе нужно, Коля? — голос Ларисы стал ледяным.
— Да поговорить надо. О делах наших.
— У нас нет общих дел.
— Да ладно тебе, — он прищурился. — Домик-то всё ещё твой, да? Пока. Но мы с Лидкой юриста хорошего наняли. Думаешь, всё так просто? Мать ваша завещание подписала, когда уже не соображала ничего. А мы это докажем.
— Доказывай, — Лариса сжала кулаки в карманах. — Только суд вам уже один раз отказал.
— А мы ещё подадим, — Колька осклабился. — Будем ходить, пока не выходим своё. Этот дом наш, поняла? По-любому наш.
Он не успел больше ничего сказать, потому что Евгений шагнул вперёд и встал между Ларисой и Колькой.
— Мужчина, — сказал он негромко, но так, что даже ветер, казалось, стих. — Я вам советую сейчас же сесть в машину и уехать. Пока я не составил протокол за угрозы и вторжение на частную территорию.
— А ты кто такой, чтоб мне указывать? — Колька попытался взять нахрапом, но тут же осёкся, наткнувшись на тяжёлый взгляд.
— Участковый инспектор. Фамилию мою вы знаете. И если ещё раз увижу вас возле этого дома без приглашения, разговор будет другой. Очень другой.
Колька пожевал губами, сплюнул под ноги и, не сказав ни слова, полез обратно в машину. «Нива» взревела и исчезла за поворотом. Лариса стояла, обхватив плечи руками, её била дрожь.
— Они не отстанут, — прошептала она. — Никогда не отстанут.
— Пусть пробуют, — Евгений положил ей руку на плечо. — Теперь я рядом. И просто так вас не отдам.
Впервые за много месяцев Лариса почувствовала, как внутри, в том месте, где всегда жил страх и одиночество, разливается спокойное, уверенное тепло.
Зима в тот год выдалась морозная и ясная. Снег лежал чистый, искристый, а небо по ночам было такое глубокое и звёздное, что дух захватывало. Саша уже ходила в садик, учила стихи, и Лариса каждый вечер слушала её, сидя у печки, и думала: «Господи, какое счастье». Но где-то на задворках сознания всё равно тлела тревога: Лидка с Колькой молчали. Слишком долго.
Развязка пришла в феврале, когда ударили самые лютые холода. Почтальон принёс заказное письмо — плотный конверт с гербовой печатью. Лариса открыла его, и сердце рухнуло вниз.
Иск. Они всё-таки подали новый иск. Теперь они требовали не только пересмотра завещания, но и признания её «недостойным наследником» на том основании, что она якобы настраивала бабушку Марфу против родни. Клевета чистой воды, но сформулированная грамотно, явно адвокат постарался.
Лариса сидела на кухне и смотрела на эту бумагу, пока строчки не поплыли перед глазами. Саша подошла, тронула её за рукав.
— Мам, почему ты грустная?
— Я не грустная, солнышко. Просто устала немного.
Ночью она не спала. Ходила по дому, кутаясь в шаль, смотрела на спящую дочку, на старую Дусю на печи, на фотографию бабушки Марфы на комоде. «Неужели могут отнять? — стучало в голове. — Неужели всё, что мы построили, можно разрушить одной грязной бумажкой?»
Утром она позвонила юристу, который помогал ей с документами по опеке. Та внимательно выслушала и сказала:
— Лариса Николаевна, я посмотрю материалы, но сразу скажу: основания у них шаткие. Завещание нотариально заверено, есть свидетели, медицинская справка о дееспособности бабушки на тот момент. Шансы у них минимальные. Но готовьтесь — нервы потреплют.
Она и готовилась. Ходила как в воду опущенная, пока однажды вечером к ней не пришёл Евгений. Он выслушал всё молча, потом взял её за руку.
— Слушай меня. Я уже связался со знакомым юристом из областного центра. Он обещал помочь, изучить все бумаги. Никакого мошенничества там нет и в помине, это просто давление на тебя. Они хотят, чтобы ты испугалась и согласилась на «мировую» — отдала часть дома или выплатила им что-то. Не дождутся.
— Жень, но если вдруг… — она закусила губу. — Я же не одна теперь. У меня Саша. Куда мы пойдём?
— Никуда вы не пойдёте, — он сказал это твёрдо, глядя ей прямо в глаза. — Я тебе обещаю. Этот дом останется твоим. И Сашиным. А этих твоих родственничков мы приструним по всей строгости закона.
Суд состоялся через месяц. Лариса готовилась к худшему, но вышло почти буднично. Судья — женщина средних лет, строгая и внимательная, зачитала все документы, выслушала свидетелей. Лидка пыталась плакать и давить на жалость, Колька хмурился и кивал. Адвокат истцов метал громкие фразы про «незаконное влияние» и «обман доверчивого пожилого человека». Но когда выступил юрист Ларисы и предъявил медицинское заключение о полной вменяемости завещательницы, а также показания нотариуса и соседей, всё рассыпалось в прах.
«В удовлетворении иска отказать».
Лариса вышла из зала суда, и у неё подкосились ноги. Евгений подхватил её под руку, усадил на скамейку в коридоре. Она не плакала — смеялась каким-то нервным, прерывистым смехом, уткнувшись лбом в его плечо.
— Всё, Лара, — тихо сказал он, гладя её по голове. — Всё закончилось. Больше они не придут.
Но он ошибался.
Через неделю они пришли. Поздно вечером, когда Евгений был на вызове в соседнее село, а Лариса укладывала Сашу спать. Стук в дверь был громкий, требовательный. Она выглянула в окно — «Нива». У крыльца стоял Колька, и вид у него был такой, что внутри у Ларисы всё сжалось в ледяной ком.
— Не открывай, — прошептала она сама себе. — Сейчас вызову полицию.
Но телефон остался в кухне, на столе. Она метнулась туда, схватила трубку, набрала Евгения. Гудок… второй… третий. Ответил.
— Женя, они здесь! Колька у крыльца!
— Дверь не открывай, слышишь? Я уже еду. Ни в коем случае не открывай.
Она замерла у двери. Стук стал сильнее, потом раздался треск — кто-то навалился плечом. Старая дверь застонала, задрожала, но выдержала. В этот момент во дворе взвыла сирена. Колька обернулся, и в свете фар увидел, как к дому, не снижая скорости, летит полицейский уазик. Через минуту всё было кончено. Кольку скрутили, Лидку, которая сидела в машине, вывели под руки. Лариса стояла на крыльце, дрожа и прижимая к себе проснувшуюся, испуганную Сашу.
— Мама, а почему дядя кричал?
— Он больше не будет, маленькая, — Лариса гладила её по волосам. — Никогда не будет.
Евгений подошёл, обнял их обеих.
— Уснула? — спросил он, кивая на девочку.
— Уснула. А ты как успел?
— Гнал, как сумасшедший, — он криво усмехнулся. — С ними теперь всё ясно. Попытка незаконного проникновения, угрозы, ещё и пьяный был Колька. Теперь им светит реальный срок. Больше не сунутся, я лично прослежу.
После этого случая всё действительно затихло. Лидку с Колькой осудили условно, но с таким «букетом» правонарушений, что одно неверное движение — и отправятся в колонию. Адвокаты им посоветовали сидеть тихо. И они сели.
А у Ларисы началась новая жизнь. В апреле, когда снег уже стаял и из земли полезла первая зелень, она и Евгений тихо расписались. Без пышных церемоний, без белого платья — просто пришли вдвоём в ЗАГС райцентра, а потом устроили маленький праздник в доме. Надя напекла пирогов, Саша нарядилась в новое платье, а Евгений подарил Ларисе простое серебряное колечко.
— Теперь уж точно навсегда, — сказал он, и Лариса поверила.
Летом они посадили сад. На дальнем участке, где раньше была свалка, вскопали землю и высадили яблони, грушу и рядок сирени. Саша бегала с леечкой, обливалась водой, хлюпала в грязи. Лариса и Евгений копали, сгребали мусор, и к вечеру, усталые, сидели на лавочке, любуясь своей работой.
— Вырастет же? — спросила Саша, прижимаясь к Ларисиному боку.
— Вырастет, доченька, обязательно вырастет. Мы будем за ними ухаживать.
В один из тёплых августовских вечеров Саша притащила из комнаты лист бумаги, на котором старательно что-то накалякала. Лариса взяла рисунок, поднесла к лампе. На листе был нарисован дом с трубой, из которой шёл дымок, солнце с лучами-чёрточками и три фигурки, держащиеся за руки. Над ними кривыми печатными буквами было выведено: «Моя симя. Вместе навсигда».
Лариса долго смотрела на рисунок, потом обняла дочку и прижала к себе.
— Так и будет, — прошептала она в светлую макушку. — Вместе. Навсегда.
В окно тянуло запахом сирени и свежей земли. Где-то за оврагом лаяла собака. А в доме было тепло, тихо и спокойно. И Лариса поняла: они дошли. Домучились. Дождались. И всё теперь — настоящее. Прочное. Своё.
Конец.