Первая часть рассказа тут - https://dzen.ru/a/akS6efpsPF5_hohp
Остапов проснулся от щемящего чувства тревоги, словно выхватившего его из приятной дремоты. Еще секунду назад ему снилось лето — звонкое, солнечное, с медовым запахом разнотравья, — а теперь сердце колотилось где-то у горла, гулко отсчитывая удары. Желтоватое пятно лампы тускло освещало Валдая, стоящего мордой к двери. Волк, наморщив нос и слегка обнажив клыки, чуть слышно рычал, отрывисто в промежутках переходя на скулеж. Шерсть на загривке стояла дыбом, хвост напряженно замер.
— Чего там, Валдайка, ты что злишься? — спросил вмиг очнувшийся Остапов и, сняв со стены ружье, встал с полатей. Старые кости отозвались привычной ломотой, но сознание уже было ясным, острым, как в минуты опасности.
Волк раскрыл пасть, и из его груди раздалось гневное клокотание, он напрягся, словно приготовился к прыжку — тому самому, смертельному, которым волки встречают врага. Егерь отстранил упрямого волка, чувствуя, как под ладонью перекатываются твердые мускулы, взял ствол наизготовку и распахнул дверь.
В темноте перед крыльцом, чуть освещенная светом из избы… стояла росомаха.
Порывистый ветер озлобленно швырял в нее снежную крупу, лохматил густой мех, но таежный хищник стоял, не шелохнувшись, не обращая внимания на свирепствующую метель. Снежинки таяли на ее морде, скатывались каплями по грубой шерсти. Отсвечивающие глаза, расположенные на морде, «разукрашенной» шрамами от зубов Валдая, сильно напоминающей медвежью, смотрели на егеря в упор, но не злобно. В этом взгляде читалось что-то иное — не угроза, а настойчивая, отчаянная мольба. Зверь мотнул головой, дернулся в сторону, словно пытался убежать, замер на месте, потом вновь сделал движение — шаг вперед, шаг назад, опять вперед.
— Понял я тебя, — произнес Федот Прокофьевич, опустив ружье, и оглянулся на волка. В груди у него потеплело от странного, необъяснимого доверия к этому зверю, который еще недавно пытался его растерзать. — Росомаха нас с собой зовёт. Что-то, видать, случилось, надо идти, Валдай…
---
Метель кружила дико. Беснующийся ветер нещадно гнул верхушки деревьев, словно хотел переломить их и расшвырять по глубоким снежным сугробам. Стонал лес, трещали ветви, снежная крупа секла лицо, превращая мир в белую круговерть. Легкий хмель, чуток круживший голову после малиновой наливки, как рукой сбросило, едва Федот Прокофьевич из томного тепла домашнего уюта оказался в бушующей снежной купели. Покрепче затянув патронташ на поясе, он поднял овчинный воротник, встал на лыжи и шагнул вслед за росомахой, призывно глядевшей на егеря.
Валдай, недовольно ворча и жмурясь от хлопьев снега, настырно лезущих в глаза, поплелся чуть позади. Снег был глубоким, рыхлым, и даже сильные волчьи лапы проваливались в него почти по брюхо.
«…И чего приперлась в такую метель, чертовка злобная? Чуть не уморила поначалу-то, а теперь ей, видите ли, приспичило, — думал Валдай, увязая в глубоком снегу и со злостью наблюдая, как росомаха легко бежит в своей манере — низко пригнувшись, распластавшись над снегом, словно скользя по его поверхности. — Куда идем, зачем идем? Ох, не к добру это… Нельзя было до утра подождать, когда погода уймется? А хозяин-то рад стараться, вечно его на подвиги тянет… Ну как и меня, конечно…»
Росомаха бежала легко, словно скользила по снегу, время от времени оглядываясь на своих спутников — не отстали? А те едва поспевали за проворной разбойницей, уводившей их все дальше и дальше от заимки в глухую неизвестность тайги. Чем глубже путники уходили вглубь леса, тем больше Федот Прокофьевич убеждался в том, что идут они путем, ему совсем неведомым. Делая короткие передышки, он пытался угадать направление, по которому ведет их росомаха, однако, едва выйдя на прямую линию, она уходила резко в сторону, как будто бы намеренно ломая путь. Словно запутывала следы — но не свои, а тех, кто мог бы пойти за ними.
При этом Валдай с каждым шагом убеждался в том, что росомаха ведет их в края обитания волчьей стаи, в которой он был когда-то вожаком, стаи, в которой жила его любимая. Запахи становились знакомыми, родными — вот здесь он когда-то охотился, вот здесь лежал на теплом валуне, греясь в лучах осеннего солнца. Валдай в ближайшие дни собирался привести её на заимку к егерю, и вот теперь непонятные обстоятельства меняют всё до наоборот…
Места, по которым шли путники, были дремучими и жутковатыми. Метель жестко била наотмашь, бесцеремонно толкала в грудь, пыталась свалить на снег, при этом протяжно завывая, словно цинично оплакивая тех, кого нещадно пыталась погубить. Валдай знал, что впереди еще предстоит одолеть болото. Хотя тут, наверное, не будет трудностей, ведь намедни сильно ударивший мороз, без сомнения, сковал это гиблое место.
Догадки волка подтвердились. Росомаха без труда побежала по обледеневшей поверхности болота, и егерь, тщательно прощупавший палкой почву, уверенно заскользил вслед за ней на лыжах. Подо льдом глухо ухало, потрескивало, но держало крепко.
Ночи этой, казалось бы, не будет конца и края. Человек и волк сильно утомились, пытаясь не отстать от ведущей их росомахи. Хищница, будто заведенная, упрямо, назло свирепствующей непогоде бежала, постоянно изменяя направление, уводила все дальше и дальше в таежную глушь, туда, где их ожидало что-то, покрытое мраком неизвестности. У Федота Прокофьевича уже начинали ныть колени, а в груди при каждом вдохе холодный воздух обжигал легкие. Но он не останавливался — раз зверь зовет, значит, дело действительно серьезное.
---
Так они шли всю ночь, и лишь когда стало чуть светать, росомаха наконец остановилась и оглянулась на Остапова и Валдая. Небо на востоке начало сереть, метель понемногу утихала, превращаясь в ровный, спокойный снегопад.
Старый егерь, уставший, тяжело дыша от чертовски сложного перехода, оглянулся по сторонам — места эти ему были совершенно незнакомы. За всю свою долгую жизнь в тайге он повидал многое, испытал такое, от чего простому городскому обывателю, привыкшему комфортно жить в условиях цивилизации, пришлось бы просто «поднять лапки кверху» и сдаться на милость судьбы. Он исходил такое множество троп, что собери их в одну линию, получится дорога расстоянием в целую жизнь… Но в эти места судьба его никогда не забрасывала.
И здесь… похоже, живут люди.
У самого края опушки приткнулась бревенчатая изба с большим дощатым сараем. Над крышей времянки стелился сизый дымок — значит, топили печь, значит, внутри кто-то был. Рядом с сараем стоял снегоход, и его прицеп, укрытый брезентом, был чем-то набит доверху. Брезент топорщился углами, и из-под него выглядывало что-то темное, промерзшее.
Росомаха посмотрела на егеря, тихо тявкнула и, мотнув головой в сторону жилища, оскалила клыки. Из ее груди раздалось глухое рычание — то самое, с которым она когда-то бросалась на них с Валдаем. Но теперь это рычание было адресовано не им.
---
Федот Прокофьевич потер рукавицей разрумянившееся лицо и стряхнул с усов льдинки. Мысли в голове крутились тревожные: что за люди забрались в такую глушь? Зачем? Почему росомаха, зверь осторожный и скрытный, привела его сюда, к человеческому жилью?
— Ну что, друзья мои, раз так, пошли смотреть, чего там, — произнес он, пристально глядя на избу, окутанную туманной дымкой.
Метель уже успокоилась, перестала бесноваться аки дикий зверь, и лишь густой снегопад все еще стелил на окрестности белое покрывало. Егерь махнул росомахе рукой:
— Веди, давай, только тихо вы мне тут, не шумите…
Хищница, рывками вдыхая морозный воздух, тонко ощущая оттенки запахов, поспешила по пушистому снегу беззвучно, словно выполняя беспрекословно строгий наказ Остапова. Вслед заскользил на лыжах егерь, а Валдай, терзаясь тревожными догадками, побежал широким кругом, заходя с подветренной стороны.
«Что здесь, кто здесь? Люди! Что им здесь? Недавно избу поставили, сарай… Зачем?» — задавал себе вопросы волк, звериным чутьем осознавая, что встреча с неизвестностью таит в себе большую беду. Запахи, доносившиеся от сарая, заставляли его шерсть вставать дыбом — так пахнет только смерть, много смерти.
Федот Прокофьевич, чуть слышно шурша лыжами, проскользнул между бревенчатыми столбами, подпирающими сарай. Дверь была замкнута на деревянный клин — простой, грубый запор, какие ставят те, кто не ждет гостей в этакой глуши. Время покамест раннее, едва начинало светать, и Остапов решил действовать быстрее. Егерь аккуратно снял запор и, стараясь не шуметь, отворил дверь.
Он побледнел, а потом в лицо бросилась жаркая кровь гнева и ярости: внутри сарая штабелями были уложены скованные морозом туши лосей, маралов, кабанов… Тут же рядом беспорядочно навалены груды ветвистых рогов, шкур, голов животных с остекленевшими глазами… Весь сарай был завален мясом обитателей тайги, что совсем еще недавно радовались жизни, давали потомство, любили и приумножали русский лес. В морозном воздухе стоял тяжелый дух крови и смерти.
— Мать честная, это что же за нелюди здесь разживаются? — прошептал егерь, снимая с плеча ружье. Руки его дрожали — не от холода, а от гнева. — Что же вы, нелюди поганые, творите… Валдай, Валдайка…
Он услышал за спиной шорох, потом хрипящий рык росомахи, а затем грубый голос:
— Эй, ты, а ну брось ружьишко-то свое! Слышь, чего говорю?! Бросай ружье!
Егерь, ощущая спиной опасность — холодок между лопаток, знакомое чувство близкой беды, — медленно опустил ствол на снег и обернулся: на крыльце избы стоял коренастый рыжебородый человек с карабином наперевес. Жесткий взгляд, кривая усмешка и багровый шрам, наискосок, от скулы до рта, пересекающий обветренное лицо…
Остапов узнал бы это лицо из миллиона других, сколько бы лет ни прошло.
Перед глазами, словно кадры из фильма, пронеслись образы многолетней давности, когда Федот несколько дней шел таежными тропинками по следу уголовника и браконьера Макара. Душегуб тот, бежавший из зоны, в глухой деревне, где жили староверы, стариков — мужа и жену — погубил, да все ценности, что были у них, забрал. Искали долго его, но никак на след убийцы выйти не могли. Затерялся в глухой тайге, исчез, растворился в ней, словно тень. А этот шрам у него на лице — от Остапова. Выследил он его тогда в тайге, сошлись в смертельной схватке на ножах, и сумел егерь Макара ножом охотничьим достать, но тот, обливаясь кровью, спрыгнул под каменный выступ и исчез… Исчез на многие-многие годы…
И вот судьба вновь свела их двоих по обе стороны жизни, в глубокой таежной глуши.
— Ну что, Федот, али не признал, чего глядишь так? — ухмыльнулся Макар и кивнул на ощетинившуюся и хрипевшую росомаху. — Что, зверюгу к себе в подручные взял что ли? Я тут этих вонючек с их поганым выводком, кажись, всех вывел, а эта, видать, уцелела. Ну ничего, я вас тут обоих положу и закопаю там, среди сосен. Зажился ты на этом свете, Федот… Одного не пойму, как ты меня нашел? Тут ведь край земли, сюда люди дорогу не найдут, акромя зверья разного. Как ты сюда забрел? А меня уже давно никто не ищет, срок-то давности уже прошел. И сейчас искать не будут!
Он вперился взглядом в егеря, и тут ему стало не по себе: на него смотрели глаза человека, презиравшего смерть, глаза, в которых бушевало пламя ярости, и победить его было невозможно. Такие, как Остапов, уходили навсегда, не смирившись…
— Узнал я тебя, Макарка, как не узнать, — ответил егерь. Голос его звучал ровно, но в нем звенела сталь. — Тебя, поганца, мне вовек не забыть… Жив ты еще, как я посмотрю, пока… жив.
Росомаха, с ненавистью глядя на браконьера, с хрипом вдохнув воздух, напрягла когтистые лапы и рванулась. Она летела над снегом, как выпущенная стрела, целя в горло убийце ее семьи.
Грянул выстрел, эхом отозвавшийся в диком краю, и зверь, перекинувшись в воздухе, заскулив, упал, окропив белизну снега алой кровью.
Федот Прокофьевич тут же кинулся вбок, к своему ружью. Второй выстрел сбил с него шапку — горячий свинец прошел в считанных сантиметрах от виска. Егерь моментально дал ответный залп — Макар по-кошачьи отпрыгнул назад и вновь вскинул ствол.
В это мгновение дверь избы распахнулась, и на крыльцо выбежал босой мужик, в одном исподнем. Заспанный, ничего не понимающий, он охнул, словно увидев лешего, и схватился за ружье, как за спиной его послышалось злобное рычание. Валдай, метнувшись, словно серая бесплотная тень, жестко схватил зубами его курчавый затылок, и обездвиженный мужик, выронив оружие, мешком рухнул за крыльцо, жалобно заголосив:
— Пощади-и, ой батюшки-и-и, пощади-и-и!..
Остапов, не теряя времени, отскочил за угол сарая и оттуда дал выстрел в Макара. Ствол дернулся, изрыгнув пламя, метнув кусок свинца. Макар всем телом почувствовал, что смерть устремилась к нему, обжигая огнем необратимости. Вот она, смертушка, что по тайге гуляет, да цепко высматривает, за кем пришла. Здесь она, бежит, спешит…
— Ах… ты-ы!!! А-а-а!
Он упал как подкошенный и, завывая, схватился за колено. Меж пальцев сжавшей ногу руки заструилась кровь — темная, густая, горячая. Не переставая выть, Макар откатился в сторону и, со стоном поднявшись с окровавленного снега, волоча ногу, рванул прочь, в глубину соснового леса. За ним тянулся неровный кровавый след.
Валдай было бросился за убегавшим, но старик крикнул ему:
— Валдайка, стой! Будь пока тут, стереги этого, не загрызи только! А Макар таперича далеко не уйдет с такой ногой-то!
Волк, недовольно заворчав, положил лапу на спину нывшего браконьера. Егерь осторожно вошел в избу с ружьем наперевес и, не обнаружив более никого, схватил с полатей веревку, выбежал во двор.
Валдай, встав передними лапами на спину дрожащего браконьера, оскалил зубы, наморщив нос. Глаза волка горели холодной яростью — еще немного, и челюсти сомкнутся на горле негодяя.
— Валдайка! А ну, не смей! Не смей, я тебе говорю! — крикнул Остапов, поняв, что волк искренне желает прикончить браконьера.
Егерь крепко связал мужика и набросил на него свой полушубок:
— Ты полежи пока здесь, охолонись немного! Попробуешь улизнуть, волк тебя мигом догонит! Есть ли кто еще у вас тут?
— Не-е-т, только Макар да я, — простонал браконьер, стуча зубами. — Кровушка из мен-я-яя…
— Не сдохнешь, сволочь!
Федот Прокофьевич подбежал к скулившей росомахе и, опустившись на колени, погладил ее по голове. Шерсть зверя слиплась от крови, дыхание было тяжелым, прерывистым, но глаза смотрели осмысленно — жива.
— Потерпи, родимая, чуток потерпи… Я скоро, скоро…
Он занес росомаху в избу, уложил на теплую лежанку, наскоро перетянул рану чистой тряпицей и, выбежав во двор, крикнул:
— Валдайка, друг мой ситный! Давай за мной! Пойдем за убивцем, по следу его пойдем…
---
Как и предполагал егерь, Макару уйти далеко не удалось. Федот Прокофьевич вместе с Валдаем скоро нагнали его по кровавому следу, что тянулся алой нитью по белым снегам. До темных недр кедровника, в которых можно было скрыться хотя бы на время, было еще не так близко, но что мог сделать давно уж не молодой уголовник, без оружия, сильно раненный в ногу? Он истекал кровью, понимая — егерь его уже не упустит.
Макар, едва волочивший ногу, стиснул зубы и остановился. Он оскалил их в жуткой улыбке и, обернувшись назад, увидел, как Остапов и его проклятый волк приближаются, словно необратимое тяжкое возмездие. Из глотки браконьера вырвалось отчаянное рычание, и он, опустившись на колени, раскинул руки — то ли сдаваясь, то ли в последнем жесте бессильной злобы.
Валдай, глухо ворча, подошел к стонущему Макару. В глазах волка разгоралось яростное пламя: всего лишь один быстрый рывок, и человек, осквернивший тайгу подлостью и жестокостью, завалится на спину с разорванной глоткой… Но Валдай был умным волком. Он посмотрел на стоявшего рядом Федота Прокофьевича и, запрокинув голову, завыл протяжно и тоскливо.
Волчий вой понесся над тайгой, проник в мрачные заснеженные дебри и тронул души тех, кто был волку близок по крови. Он летел над застывшими болотами, над согбенными под снегом елями, над темными распадками, где прячется от света дня дикая тайга. Вскоре в ответ раздалось волчье многоголосье — серые хищники сбегались на зов сородича, который когда-то был хозяином их стаи, но в схватке уступил место более сильному и молодому. Все было честно, по старым таежным законам, а потому волки сейчас откликнулись на зов Валдая, которого они уважали и берегли о нем добрую память.
Стая вышла из кедровника, словно серые тени вынырнули из белого безмолвия, и Валдай, заскулив, бросился им навстречу. Он бежал, разбрасывая сильными лапами снег, ощущая сердцем и душой каждого сородича. Он остановился, когда из стаи вышел вожак — крупный, матерый зверь с умными желтыми глазами.
— Ты пришел… — молвил вожак, удивленно глядя на Валдая. — Зачем? Зачем с тобой эти люди? Один из них — кровожадный упырь, он заслуживает смерти.
— Да, я пришел для того, чтобы стая судила человека, заслужившего смерть. Он убивал из корысти, убивал потому, что не имел ни чести, ни сострадания.
— Он убивал… Он убил многих из наших…
— Тогда окажите ему свою милость, а я ухожу вместе со своей семьей…
— Хорошо! Будь счастлив.
— Прощай!
Из стаи вышла молодая волчица и, оглянувшись назад, подошла к Валдаю, прижавшись к его груди. Она была изящна и сильна, с густой серебристой шерстью и темными, полными любви глазами. Та самая, к которой он уходил когда-то, та самая, ради которой вернулся.
Федот Прокофьевич тяжело вздохнул и посмотрел вдаль. Вот она, тайга-матушка, со своими справедливыми законами, милосердием и… местью. Здесь нет судей в черных мантиях, нет прокуроров и адвокатов — здесь каждая тварь отвечает за содеянное перед лицом древнего, как сам мир, закона.
— И что, оставишь меня вот здесь, среди этих зверюг? — произнес Макар, с ненавистью глядя на Остапова. Голос его дрожал, но злоба все еще кипела в глазах. — Бросишь меня? А где же твоя доброта, где она?
— Даже самый дикий зверь соблюдает законы чести и совести, — ответил Федот Прокофьевич, и каждое его слово падало тяжело, как камень в ледяную воду. — Но тебе это неведомо. Ты, Макар, не человек и не зверь. Ты подлый убивец, нечисть и тать. Если тебя будут судить люди, ты вновь сбежишь и будешь дальше губить ни в чем не повинные жизни… Нет уж. Пусть тебя судит тайга…
Остапов и Валдай с волчицей ушли по снежному полю обратно, к заимке браконьера, а там, позади, раздался душераздирающий вопль Макара, перешедший в хрип, и рычание волчьей стаи. И вновь стало тихо над тайгой — только ветер шумел в вершинах сосен, заметая следы, заметая память, заметая всё…
---
Федот Прокофьевич, сидя на крылечке избы, с удовольствием попивал чай на брусничных листьях и, щурясь, глядел, как сквозь зелень березовой листвы проглядывает ласковое весеннее солнце. В тайгу пришла красавица-весна. Надела яркие наряды, закружилась, милая, в танце, запела разноголосыми птичьими трелями, и понеслись по таежным весям чудесные ароматы жизни — запах нагретой смолы, первой зелени, лесных фиалок.
Валдайка весело возился со своим шумным семейством — трое волчат, серых и пушистых, с голубыми еще глазами, кувыркались в молодой траве, покусывая друг друга за хвосты и уши. Время от времени он подбегал к своему другу ситному и тыкался ему влажным носом в щеку, словно целовал старого егеря, близкого и родного ему человека.
— Ладно-ладно, уймись, чертяка, — смеялся Остапов, трепля его за ушами. — Ты, давай-ка, лучше к Найде не задирайся, а не то получишь как положено! Найда, ты где там, а ну иди сюда!
Из-под крыльца вылезла росомаха и села рядом с егерем, недовольно ворча. Рана ее давно зажила, оставив лишь глубокий шрам на боку, но двигалась она теперь легко и свободно. Недоверчивая и сильная росомаха, доверившись человеку, полюбила его за доброту и милосердие, за то, что спас ее, умирающую, выходил, не дав смерти вырвать ее из рук. Теперь она стала полноправным членом их странной, разношерстной семьи.
Оставшегося в живых браконьера сдали властям, и на том закончилась эта таежная история, но не закончилась дружба человека с обитателями великого края, и… быть может, наши друзья в один из дней вновь отправятся на поиски приключений…
Валдай, играя с волчатами и своей любимой, вдруг повернулся к Федоту Прокофьевичу, гладившему Найду по голове. Солнце золотило шерсть волка, играло в седых усах егеря, и весь мир вокруг дышал покоем и миром. «Живи, мой родной человек, живи, брат мой дорогой! Смертушка-то, ведь она совсем рядом с нами по тайге ходит, да не достать ей нас, пока мы все вместе!..»