Старый егерь Федот Прокофьевич Остапов был истинной душой и сердцем леса, в котором жил, о котором заботился со времен давно минувшей молодости. Тогда, в те далекие годы, у него и фамилия-то была другая — Потапов, но это было так давно, что и сам он уже начал забывать, когда в последний раз ее называли. Усы его были совсем черны, а на голове шапка таких же черных как смоль волос, зычный голос да косая сажень в плечах — вот каким тогда был Федя Потапов, вступивший в тайгу, словно в неизведанный мир, познать который — целой жизни не хватит.
А ныне уж старец он — голову снега времени белизной замели, голос хриплый стал, а в глазах много лет как поселилось одиночество — оно, словно верная подруга, которая никогда не покинет. Сидит эта подруга рядом долгими зимними вечерами, смотрит, как язычки пламени в печи пляшут, да вздыхает вместе с хозяином. А что поделаешь, жизнь, она словно времена года: зима сменила осень, а за зимой весна спешит… Да что-то зимы нынче стали длинные, почти в целый год…
Федот Прокофьевич хлебнул душистого чая на рябиновых листьях и задумался. Парок от горячего питья поднимался вверх, щекотал ноздри травяным духом, успокаивал. Что для него тайга? Хотя наверное будет правильнее: кто для него тайга? Как в морской воде не только соль, но и живность всякая, которую-то глазом не различишь, так и в тайге — не одни деревья, здесь жизнь разная везде, повсюду. Тайга бесконечная, она живая: дышит, ест, пьет, горюет, тоскует, радуется, а если уж осерчает, то погубит, сгинешь в ней, растворишься так, словно тебя и не было никогда. Но все же, она, как мать родная, и жизни в ней больше, чем смерти, во сто крат.
Старый егерь улыбнулся, вспомнив, как год назад случайно набрел на гнездо журавлей-стерхов, что на дальнем болоте гнездо поставили. Место там глухое, топкое, не каждый доберется — сапоги в трясине чавкают, коряги так и норовят за голенище ухватить, но ради такой красоты невиданной стоило идти. Птенец в гнезде том был один, видать, второй не выжил — у стерхов так часто бывает. Пушистый еще, неуклюжий, на тонких ножках покачивается, а глаза уже гордые, дикие. Как егерь показался из леса, так птицы эти сразу в небо взмыли, тревожными криками стали окрестности оглашать, думали, видать, что человек птенца их погубит и гнездо разорит. А Федот Прокофьевич поселился у болота, палатку поставил и полгода наблюдал за изящными птицами, записи делал в блокноте, наброски карандашом. Так привыкли к нему журавли, что погодя рыбку стали из рук брать, а птенец тот, окрепший, важно подходил к самой палатке и заглядывал внутрь, блестя черной бусинкой глаза — проверял, здесь ли его молчаливый охранник. А потом пришло время, когда осень деревья в парчу золотую одела, улетели они в теплые края и дали над палаткой егеря прощальный круг. Красивый круг, правильный, словно последнее «спасибо» выписали в небесной синеве.
Федот Прокофьевич вздохнул, и вновь перед глазами встала его боль и ноющая душевная рана — Валдай, большой и сильный волк, которого он однажды от неминуемой смерти спас. Видать, во время охоты тот напоролся грудью на острый и толстый сук, торчащий из вековой сосны. Словно копье ему в грудь вошло. Там, у дерева того, и свалился, истекая кровью. Кровь густая, темная на пожухлую хвою капает, глаза уже мутнеют, дыхание с хрипом вырывается. Уже, поди, Богу душу отдал бы, не проходи мимо Федот Прокофьевич. Он его и подобрал, в избушку на себе, кряхтя, приволок, выходил, рану тяжелую залечил мазями целебными — сам их готовил по старинным рецептам, еще от деда-травника доставшимся. Выхаживал огромного волка, словно дитё малое: и поилецей с ложечки поил, и лапу на перевязи держал, и разговаривал с ним ночами, когда тому совсем худо было. Отвоевал у смерти. Назвал Валдаем.
После того, как окреп и на ноги встал, Валдай уходить не захотел, остался жить в избушке у старого егеря. Видно, понял зверь, что такое человеческое милосердие, и прикипел сердцем. Вдвоем и веселее, да и по тайге ходить не так боязно. А после и вовсе сдружились, стали словно братья родные, ни шагу друг без друга! Хотя Федот Прокофьевич в тайге-то привык, чай, не первый год-то, а все же остро чувствует, как глядят ему в спину глаза неведомо чьи, высматривают, следят. То ли зверь дикий, то ли сама тайга испытывает — не струсил ли? А с Валдаем спокойней ему стало и надежнее. Много чего вдвоем перенесли, и в буреломе ночевали, и в грозу под скалой прятались, а дружить еще крепче стали.
А вот однажды заболел сильно старый егерь, да так его прихватило, что лежал у себя на полатях в избе, словно мертвец, горел огнем да кашлял натужно. Хворь навалилась лютая, жаром кости ломило, в глазах темнело. Вот друг его верный о четырех лапах ему добрую службу и сослужил — на зайцев охотиться ходил, и добычу приносил в избу. Притащит, бывало, косого, положит у порога, а сам мордой тычется в горячую руку хозяина — вставай, мол, ешь, поправляйся. Кормил, получается, своего друга близкого, за доброту добром отвечал. Время шло, жили они вдвоем, словно посреди неведомого мира, одной судьбой, одними помыслами.
А вот в один из дней ушел Валдай, и не вернулся. Повсюду искал его Федот Прокофьевич, все горло себе изодрал: кричал без устали «Валда-а-ай… Валда-а-аюшко, отзовись, родимый…», тропы знакомые все исходил, на дальние болота заглядывал — да всё без толку. Только эхо в ответ насмехалось, разбрасывая по чащобе дорогое имя. Горевал сильно, да и сейчас эта потеря покоя не дает. Вот уж почти полгода прошло, в тайге давно зима живет, одела в белые шубы ели да сосны, намела сугробы глубокие, завьюжила, закружила метелями… А Валдай так и не вернулся…
Сегодня Валдай весь день в голове… Жив ли? Если жив, почему не вернулся домой? Забыл обо мне? Нет, не верю! Не может быть такого предательства, не звериное это дело — добро забывать. Федот Прокофьевич запахнул поплотнее овчинный полушубок и поднялся по скрипучим деревянным ступенькам. Сумерки наступили, мороз крепчает, пора в избу. Тихо вокруг, только деревья потрескивают от стужи. Вдруг снег заскрипел, послышалось частое дыхание, словно кто-то бежал издалека, торопился, хрипел на бегу. Егерь обернулся, и лицо его осветила радостная улыбка:
— Валдай, негодник! Пришел! Вернулся-я-я!!!
***
С тех пор как Валдай, мотавшийся черт знает по каким таежным углам, вернулся к Федоту Прокофьевичу, дружба между старым егерем и волком окрепла во сто крат. А что тут говорить — долгая разлука, она сердца и души скрепляет неразделимо, словно подсказывает: цените каждую минуту, что рядом, и не тратьте время на пустые обиды. Хотя свою-то обиду старый егерь своему другу закадычному все же высказал, не таясь. Уж очень ему хотелось знать, где носило его лохматого товарища.
… — Ты, Валдайка, может, волк вольный и сам себе господин, конечно, но я тебе так скажу, — как-то прохладной ночью молвил Остапов, с удовольствием выкушав пару-тройку стаканчиков малиновой наливки, что самолично делал в сезон, когда ягоды набирают особую сладость. — Уйти вот так в тайгу, «к лешему на именины», бросить меня, старика, одного… Это, друг мой, Валдайка, не дело. Да, не дело… Так друзья не поступают, понимаешь? Эх, ну чего молчишь, друг мой ситный, не совестно ли тебе?
Валдай, лежавший на полу и увлеченно грызший мосол, вдруг прекратил срывать жилы с кости и, посмотрев на старика, виновато заскулил, а потом заворчал. Хвост его виновато заелозил по половицам, уши прижались. В его взгляде отчетливо читалось: «Хозяин, родной ты мой, да не ругайся ты так уж. Ну, загулял я маленько, поглядел на тайгу, места свои проведал потаенные. Притаился в темном бору, да и высмотрел издали стаю свою родную, что меня чуть на куски не порвала. Ничего, вспомнят меня еще, попомнят… Ты ведь туда не пойдешь — далеко-далече это, по топям пробираться надо, кое-где заросли непролазные, зверье… А ты, мой дорогой, уж извини, не молод… И еще сказать тебе я не могу, что там, в глуши, любовь я свою нашел, а потом, вскорости всем семейством сюда нагрянем. Здесь мой дом, здесь ты… Так что вот так, мой дорогой…»
— Ладно, дружочек мой, не винись, — улыбнувшись в седые усы, промолвил Федот Прокофьевич, закусив копченной утиной ножкой, — хорошо, что мы ноне вместе. Сам видишь, жизнь такая и среди людей, и в таежной глуши — вместе держаться надо, иначе пропадешь…
Жизнь потекла, как и прежде, тихо, спокойно, в таежном уголке, где царствуют свои законы времени, где природа открыта каждому, кто пришел с добрым сердцем и чистой душой. Старый егерь и волк по обыкновению каждый день обходили свои таежные владения, приглядывали за здешними местами — не балует ли кто, и с упоением вдыхали чистый, напоенный ароматами трав и ягод воздух, радуясь всему тому, что матушка-природа подарила. Федот Прокофьевич проверял солонцы для лосей, подновлял затесы на тропах, Валдай же бежал чуть впереди, читая носом лесную книгу запахов.
…Они возвращались с дальней заимки поздним вечером, когда сумерки опустились над тайгой и по сухому валежнику поползли темные загадочные тени. На вековой сосне ухнул филин, по-справедливому предупреждая пискливую братию грызунов о том, что ночью он хозяин, глаз у него зоркий, наметанный, и пора бы ему скоро подкормиться свежей мышатинкой. Странствующий ветер покачивал верхушки высоченных деревьев, тайга шевелилась и вдыхала в себя запахи жизни. Валдай, как всегда задорно помахивая хвостом, забежал вперед Федота Прокофьевича, степенно вышагивающего в своем неизменном брезентовом плаще, и видавшей виды шляпе с мятыми полями.
Вдруг волк остановился и застыл. Он вздыбил шерсть на загривке, оскалился, наморщив складками нос, и угрожающе зарычал в темноту. Рык был низкий, утробный, не предупреждающий — боевой.
— Ой, чугунная моя голова! — топнул ногой в сердцах Остапов. — Сарай забыл запереть! Валдайка, а ну не суйся туда! Стой здесь пока, я сам посмотрю…
Егерь шагнул в полутьму к дверному проему сарая, но Валдай опередил хозяина, оттолкнув его боком, бросился внутрь бревенчатой постройки.
— Валдай, назад! — закричал Федот Прокофьевич и, сбросив с плеча ружье, взял на прицел сарай.
В это же мгновение внутри раздалось рычание волка, смешавшееся с громким хриплым тявканьем и звуком борьбы — глухие удары тел о стены, звон упавшего ведра.
— Росомаха! Валдай, назад быстро, дурень! Наз-а-а-ад!!!
Из сарая вылетел волк и, с визгом кувыркнувшись через голову, вскочил на ноги. Вслед за ним, низко пригибая голову, выбежал знакомый егерю силуэт и, круто развернувшись, зарычал сипло и угрожающе. Шерсть на звере стояла дыбом, превращая его в бесформенный комок ярости. Легко оттолкнувшись от земли, росомаха, выставив огромные лапы с кинжальными когтями, прыгнула на егеря.
— Эх ты, чер-р-т!
Отшатнувшись назад, Остапов быстро нажал на курок. Грянул выстрел, пламенный сгусток из ствола на мгновение осветил, словно застывший в воздухе, жуткий оскал росомахи и острые когти совсем близко от лица егеря. Запахло порохом и паленой шерстью. Старик вдруг почувствовал, что смерть совсем рядом, буквально на расстоянии ладони от него. Сердце бухнуло где-то в горле, ноги словно приросли к земле. Во рту появился кислый вкус, в лицо дохнуло яростным жаром то ли отчаяния взъярившегося зверя, то ли его желания быстро и жестоко разорвать ему горло. Росомаха хрипло вдохнула воздух, занесла жуткую лапу для смертельного удара и в эту же секунду отлетела в сторону — выстрел достиг цели, но лишь скользом, лишь разозлив хищницу.
Зверь упал на спину, а Валдай прыгнул еще раз, схватил росомаху за нос, изо всей силы рванул назад. Хищник взревел от боли и, обливаясь кровью, низко пригибаясь к земле, бросился прочь во мрак. Только треск сучьев показал, куда ушла непрошеная гостья.
Валдай подбежал к егерю, обнюхивая его и тычась ему головой в живот. Глаза волка блестели в свете выглянувшей луны.
— Ну, все, все… все, — с трудом дыша, произнес Остапов, гладя волка по голове, — цел я, цел… нормально. Сам в порядке?
Старик опустился на землю и прижал голову к груди друга. Колотилось ли сердце волка так же бешено, как его собственное? Наверное.
— Вот видишь, Валдайка, как вдвоем хорошо-то… Вишь, оно как…
А Валдай, прижимаясь теплым боком, наверное подумал: «Ты, друг мой родимый, поживешь еще. О смерти не думай. Смертушка-то, она здесь, рядом с нами ходит, да некогда ей, недосуг, пока мы вместе…»
***
Вот и осень — полновластная хозяйка тайги, от щедрот своих одарив деревья червонным золотом, покружила вволю в танце со своим дружком — ветерком-озорником, да и собралась уходить восвояси. Долго хмурилось небо серыми тучами, долго сердилось на то, что в таежном краю пока тепло и уютно, а потом решило показать, каков он, суровый край на исходе осени. Налетели ветра, да не озорники, веселые и игривые, а разбойники злые. Отобрали золотые монеты у деревьев, так разбушевались по тайге, что поникли стройные красавицы, заплакали, зарыдали в плену у злодеев. И тогда засвистели зычно разбойники-ветры и позвали своего сотоварища. Хлынул с небес темных ливень холодный, заволокло ненастье вокруг, попряталась живность всякая, и стало неуютно и уныло…
…С того дня, как непрошенная гостья — росомаха едва не погубила Федота Прокофьевича и Валдая, прошло более трех месяцев. Случай тот помаленьку забылся, но пока что закадычные друзья в тайгу ходили не часто — уж больно свирепствовала непогода, бесконечно шли дожди, завывали ветры, и все вокруг стало размыто и туманно. Сидели друзья больше в тепло натопленной избе и угощались, чем Бог послал — благо, Остапов по натуре своей мужик хозяйственный, запасливый. У него в погребе соленья разные — помидоры, огурчики, грибы, опять-таки, в бочонке, кабанятина, солонина, сальце, а еще ягоды сушеные да травы душистые, целебные… А медком золотистым егерь у пчел диких разживался. Как заварит свой любимый чаек, на листе брусничном, меду туда добавит ароматного, чутка мяты еще… Да после такого чая вновь себя молодым ощущаешь, будто и нет за спиной уймы годков прожитых. Ну, да ладно…
Как дожди-то ослабли, а погодя и вовсе прекратились, вышли Федот Прокофьевич с Валдаем в тайгу проведать, как да что, все ли в покое да порядке? Воздух свеж до необычайности, на ветвях капли дождя висят, словно алмазы волшебные, в каждой капле мир отражается, вся жизнь и судьба тайги умещаются. Любо-дорого глядеть на это великолепие, душа не нарадуется — ведь красоту-то эту Бог сотворил, а человеку беречь ее велел. Вот старый егерь совместно с волком делом этим и заняты, тем и живут, тому и радуются.
…Федот Прокофьевич, намаявшийся за цельный день хождения по тайге, пожурил расшалившегося Валдая, погнавшегося за бурундуком, воровато пихавшего себе за щеки орешки из схрона, что заготовила для себя запасливая птичка кедровка, а потом вдруг ощутил на щеке холодное прикосновение. Егерь посмотрел на небо и зажмурился — легкие снежинки, кружась лебяжьим пухом, опускались на грешную землю. Вот и зимушка-зима неслышной поступью пришла в тайгу. Начнет теперь щедро белую крупу насыпать, деревья взамен золотых нарядов в пышные белые шубы наряжать. А потом задуют вьюги да метели, и напуганные первыми снегами да холодом обитатели тайги на несколько дней скроются в своих норах да дуплах.
Остапов подставил снежинкам ладонь. Снег кружит по лесу, снег белым покрывалом укроет поляны, наметет хорошенько на болота, принесет с собой безмолвие. Метели тоже устают, им носиться по тайге да завывать протяжно тяжко, а потому временами тихо становится вокруг, словно где-то в сказочном краю, среди ледяных скал да туманных ущелий на своей снежной перине сладко спит зима.
— Пойдем, Валдаюшко, холодно уж становится, — промолвил Федот Прокофьевич и, потрепав волка за ушами, направился по присыпанной снежком тропинке, по которой хаживал всю свою жизнь…
…Домой возвращались еще засветло. Валдай, как и положено, легко бежал впереди. У самой избушки он вдруг остановился, глухо зарычав. Шерсть на загривке снова поднялась, хвост напрягся.
— Валдайка! Тихо! Уймись…
Остапов, не медля, взял ружье наизготовку и, приглядевшись к первому снежку, густо насыпанному у крыльца, разглядел цепочку следов… росомахи… Следы были крупные, глубокие — зверь ступал тяжело, уверенно.
— Чего же тебе опять здесь надобно… мстить пришла что-ли… — прошептал егерь, внимательно оглядываясь по сторонам…
***
Следы росомахи, отчетливо различимые на снегу, вели к крыльцу избушки, петляли рядом с поленницей, а оттуда уходили вглубь кедровника. Федот Прокофьевич, твердо убедившись, что злобный и очень опасный таежный хищник ушел обратно, внимательно осмотрел участок за поленницей. С росомахой не балуй, ей сам медведь — владыка тайги иной раз тропу уступает. С ней осторожен будь… Снег усилился, постепенно заметая следы, но вот пока еще отчетливо просматривается место, где росомаха лежала, осталось несколько темно-коричневых волосков со шкуры. Что это значит? Зверь отдыхал или поджидал? Если росомаха устроила засаду, не побоявшись во второй раз схватиться с человеком и волком, то храбрости ей, конечно, не занимать — это ясно. Пришла поквитаться за прошлую неудачу? На что этот хищник, загнанный в угол, способен, егерь убедился в прошлый раз, едва не поплатившись за этот слишком уж ценный опыт своей жизнью.
А может быть, другая росомаха? Не похоже на то. За столько лет эти звери никогда не посещали заимку егеря, а тут зачастили? Но что же теперь? Пришла на холодную голову, не в ярости, не в дикой злобе. Второй раз соваться в опасное место расчетливый и совсем не глупый зверь не будет… Поразмыслив хорошенько, Федот Прокофьевич решил быть отныне осмотрительнее и помнить о том, что обиду свою росомаха не простила. Где-то там, в темной чащобе, у нее своя правда, и с этой правдой ей не справиться — злоба гложет.
…Зима по-хозяйски вошла в тайгу и призвала для порядку своих верных слуг. Все вокруг стало белым-бело, намело пышные искристые сугробы, жутко завывая, понеслись по окрестностям метели да вьюги, закружила пурга вольно, понеслась, поспешила с румяным братцем морозом леденить ручейки да озерца. Решил в предновогодние дни Федот Прокофьевич отметить по-семейному многолетнюю дружбу свою с братцем своим любимым, Валдаем. Для того стол в избе накрыл. Выставил груздей соленных, сало, нарезанное толстыми ломтями, буженину, ну и, конечно, графинчик запотевший с малиновой наливкой — уж очень он ее любил. Волку добрый кусок мяса с костью сахарной в миску положил — с уважением да почетом.
За окном вьюга воет, беснуется, на кедровник снег обильно кидает, а в избе уютно: в печке весело поленья горящие потрескивают, на столе лампа ласковым светом душу греет, и возле полатей Валдай с аппетитом кость грызет, благодарно поглядывая на дружка своего закадычного. Поднял Федот Прокофьевич стаканчик и улыбнулся, огладив пышные усы:
— Ну, Валдайка, братец мой сердешный, давай отметим нашу с тобой славную дружбу. Уж сколько годков вместе, а живем душа в душу. Понятно — Богу так угодно, значит, чтобы человек со зверем подружились да дело единое делали. Ну, значит, за тебя, за меня, да за нашу дружбу!
Тронул егерь стаканчиком влажный нос удивившегося волка, да и выпил сладкой и ароматной наливочки, крякнул от удовольствия и закусил. Так они сидели долго, общались каждый на своем языке. Волк потаенным слогом рассказывал егерю смешные истории из своей вольной жизни: как ловил мышей-полевок, как гонял зайца, да так увлекся, что в сугроб с головой ушел. Захмелевший старик повествовал о том, как пришел в тайгу из жизни шумной, суетливой, из тех краев, где душа, словно птица в железной клетке, поет, рвется наружу, бьется крыльями о прутья, да все без толку — нет ей пути из плена постылого, и неба вольного ей там не видать…
…Поздней ночью Федота Прокофьевича сморила дремота, прислонился он спиной к бревнам и глаза закрыл. На дворе воет метель, мыши на чердаке устроили тихую возню, а у ног дремлет сытый и довольный Валдай. Снится волку лето, звон ручья и запах нагретой солнцем хвои. Снится ему, как бегут они с хозяином по зеленому лугу, и нет у них забот, и целая вечность впереди. Хорошо…
А вьюга за окном все выводит свою бесконечную, протяжную песню, баюкает старую избушку, засыпает ее снегом по самые окна. И кажется, что нет во всем мире больше ничего, кроме этого затерянного в тайге островка тепла и света, где дремлют, привалившись друг к другу, старый человек и матерый волк — два воина, две родственные души, два хранителя великого лесного братства.
Вдруг Валдай поднял голову, навострил уши. Снаружи, сквозь завывания пурги, ему почудился далекий, тоскливый вой. Он не был угрожающим, нет. Скорее, это был зов. Волчица выла где-то за кедрачом, на краю болота. Та самая. И в её песне сплетались воедино и зимняя стужа, и будущая весна, и обещание новой жизни, которая скоро постучится в двери их лесного дома.
Валдай взглянул на спящего хозяина, тихонько вздохнул и положил голову на лапы. Он все расскажет завтра. У них впереди много времени.
Продолжение следует...