Рассказ. Глава 2.
Июнь вступил в свои права, и деревня гудела, как растревоженный улей. Дни стали длинными и жаркими, воздух дрожал от зноя, и по вечерам на околице, там, где дорога сворачивала к реке, собирался народ — молодёжь, старики, детвора.
Гулянья начинались, едва солнце клонилось к закату: кто-то приносил гармошку, кто-то — балалайку, девчата надевали лучшие платья, парни прихорашивались и становились у плетней, провожая девушек взглядами.
Анфиса долго не хотела идти.
Она стояла у зеркала, разглядывая себя в мутном стекле: русые волосы, туго заплетённые в косу, зелёные глаза, в которых сегодня было больше тревоги, чем обычно.
На ней было новое платье — бабушка сшила его из ситца в мелкий голубой цветочек, с белым воротничком и пышной юбкой. Платье было простым, но на Анфисе сидело хорошо, подчёркивая тонкую талию и стройные ноги.
— Что ты встала? — ворчала бабушка, поправляя на ней пояс. — Хороша. Как есть хороша. Иди, не бойся. Молодость раз в жизни.
Анфиса вздохнула и вышла из избы. На улице уже смеркалось, но было ещё светло. Воздух пах донником и мятой — их косили у реки, и этот запах плыл по всей деревне. На околице уже слышались голоса, смех, звон гармошки. Кто-то затянул частушку, и её подхватили хором.
Нина ждала её у калитки, и при виде подруги воскликнула:
— Анька! Какая ты красивая! Я и не знала, что у тебя такое платье есть!
— Бабушка сшила, — смутилась Анфиса. — А ты?
Нина была в ярко-красном сарафане с белой вышивкой по подолу, и тёмные волосы её были распущены, перехвачены алой лентой. Она выглядела, как маков цвет среди зелени.
— Пошли, — сказала она, беря Анфису под руку. — Там уже все собрались. Гармонист пришёл — Федька из-за реки. Играть будет до утра!
На околице действительно было шумно. Парни и девчата толпились у старого вяза, под которым стоял гармонист и растягивал меха, выводя весёлую, переливчатую мелодию. У плетней сидели старики на лавочках, покрикивали на молодёжь, но без злобы. Дети бегали меж ног, и кто-то уже пустил в ход самодельный мяч.
Нина сразу влилась в толпу — её узнавали, приветствовали, кто-то хлопал по плечу. Она смеялась, перекидывалась шутками и тянула Анфису за собой. Анфиса шла чуть позади, прячась за плечом подруги, но её заметили и девушки, и парни.
— Эй, Анфиса, подходи! — крикнула Клава. — А то в сторонке стоишь, как сыч.
Анфиса улыбнулась и шагнула в круг. Гармонист заиграл плясовую, и народ задвигался: кто-то притопывал, кто-то хлопал в ладоши, девчата пустились в хоровод. Анфиса стояла, глядя, как мелькают юбки и рубахи, и вдруг почувствовала, что кто-то смотрит на неё.
Она обернулась. У края круга стояли трое парней. Одного она узнала — Сашка, соседский парень, что жил на другой улице. А рядом с ним — двое незнакомых. Оба высокие, широкие в плечах, темноволосые. Один был выше и старше, с густыми бровями и тёмными, почти чёрными глазами, которые казались бездонными. Он стоял ровно, руки в карманах, и наблюдал за гуляньем без улыбки, спокойно и чуть насмешливо. Другой — на полголовы ниже, с карими, светлыми, живыми глазами, и лицо его было открытым, улыбчивым. Он то и дело поворачивал голову, разглядывая девушек, и когда его взгляд встретился с глазами Анфисы, он улыбнулся — широко, по-мальчишески.
— Сашка, — крикнула Нина, завидев соседа, — а это кто с тобой?
Сашка подошёл, подмигнул:
— А это братья, из Ершовки. Ефим и Ермолай. В гости ко мне приехали, на неделю. Скучают, говорят, у себя, а у нас веселее.
— Ефим и Ермолай, — повторила Нина, оглядывая старшего. — Имена какие… старинные.
— Мы из старообрядцев, — сказал старший, Ефим, и голос у него был низкий, густой, как у взрослого мужика. — У нас так принято.
— Ну что ж, — сказала Нина, и Анфиса сразу поняла, что подруга взяла цель. — Будем знакомы. Я Нина, а это Анфиса. Мы здешние, неразлучные.
Ефим кивнул, не улыбнувшись, но его чёрные глаза скользнули по Нине с интересом. Младший, Ермолай, шагнул вперёд, протянул руку Анфисе:
— А я Ермолай. Можно просто Ермоша. А ты, стало быть, Анфиса?
Анфиса взяла его ладонь — она была тёплой и сухой, с мозолями на пальцах.
— Да, — ответила она тихо.
— Красивое имя, — сказал Ермолай, глядя на неё в упор. — Как цветок. И глаза у тебя зелёные, как листья. Я таких не видел.
Анфиса покраснела и опустила взгляд. Она не привыкла к таким прямым словам. Нина, услышав это, засмеялась и встала рядом с Ефимом.
— Ну а ты, Ефим, что молчишь? Тоже бы сказал мне что-нибудь. Или я не девушка?
Ефим посмотрел на неё сверху вниз — он был на голову выше Нины — и ответил:
— Девушка ты видная. Я смотрю и молчу, потому что всё и так ясно.
Нина расхохоталась, и её смех разнёсся над околицей.
— А ты, гляжу, хитрый!
Они разговорились. Ермолай оказался весёлым и бойким — он тут же начал рассказывать, как они с братом ехали на телеге, как лошадь испугалась коровы и понесла, а они свалились в кювет. Он жестикулировал, подпрыгивал, и Анфиса невольно улыбнулась, глядя на него.
— А ты что всё молчишь? — спросил он её, наклонив голову. — Голос есть, или его у тебя отобрали?
— Есть, — сказала Анфиса. — Просто я не люблю много говорить.
— А я люблю, — сказал Ермолай. — И когда рядом молчат, я начинаю говорить за двоих. Так что ты не волнуйся, я заполню молчание.
— Значит, таратор, — с лёгкой усмешкой заметила Анфиса.
— Таратор! — воскликнул Ермолай с радостью. — Точно! Меня бабушка так и звала: «Ермошка-тараторка». А брата — «Ефим-молчун». Ты прямо в точку.
Они пошли гулять по околице, обходя плетни и заросли сирени. Гармошка играла, и кто-то уже завёл хоровод. Нина и Ефим шли впереди: она что-то оживлённо рассказывала, размахивая руками, а он слушал, изредка кивая и улыбаясь — сдержанно, но с явным одобрением.
— Смотри, — шепнул Ермолай Анфисе, — мой брат уже клюнул. Ваша Нина — она как огонь. Её не удержать.
— А ты что, его удерживаешь? — спросила Анфиса.
— Я ему всегда говорю: живи веселее, не будь как пень. А он всё своё: «Дело, работа, земля». А где же радость? — Ермолай вздохнул. — А ты? Ты тоже всегда серьёзная, или умеешь радоваться?
Анфиса подумала и сказала:
— Умею. Но редко.
— Тогда я буду тебя смешить, — пообещал Ермолай. — И покажу, как радоваться. Только не убегай.
Они подошли к реке, где было тише. Вода уже потемнела, и на ней мерцали первые звёзды. Вдали, за рекой, догорала заря, и небо было багряным, переходящим в тёмно-синий.
— Красиво у вас, — сказал Ермолай, оглядываясь. — У нас тоже речка есть, но она мелкая, мостик через неё перекинут, и на том берегу — лес. А здесь — простор. Хорошо.
— А вы надолго? — спросила Анфиса.
— На неделю. А там — домой. Работа, сенокос. Но мы ещё приедем. — Он посмотрел на неё, и в его карих глазах заплясали светлячки. — Если ты захочешь.
Анфиса не ответила. Она смотрела на звёзды и чувствовала, как внутри неё что-то меняется. Ещё вчера она думала о городе, о письме отца, о том, как уехать. А сегодня — стояла у реки с незнакомым парнем, который называл её «цветком», и чувствовала, что здесь, в этой тишине, может быть что-то важное.
— А вы замуж собираетесь? — вдруг спросил Ермолай. — Вы с Ниной?
— Рано, — ответила Анфиса. — Мы ещё молоды.
— Семнадцать — не рано, — возразил он. — Моя мать в семнадцать уже за отца вышла. И ничего, живут.
— Я хочу доучиться, — сказала Анфиса. — И вообще… я не знаю.
— Значит, не знаешь, — мягко сказал Ермолай. — Тогда я подожду. Если ты позволишь.
Анфиса подняла на него глаза. Он стоял рядом, высокий, тёмный, с карими глазами, в которых светилась теплота. Она вдруг поняла, что он не шутит, и от этого у неё защемило сердце.
— Позволю, — тихо сказала она. — Если ты не будешь торопить.
— Не буду, — пообещал он. — Я терпеливый.
Они вернулись на околицу, когда уже стемнело. Гармошка всё играла, но голоса стали тише — народ расходился по домам. Нина и Ефим сидели на лавочке в обнимку, и Нина, увидев подругу, крикнула:
— Анька! Ты где пропадала? А я тут с Ефимом про город говорила! Он в прошлом году в Рязани был, видел трамваи! Представляешь!
Анфиса улыбнулась и кивнула.
— Мы на речку ходили, — сказала она.
— Ай, молодцы! — засмеялась Нина. — Ну что, завтра опять гуляем?
— Завтра, — ответил Ермолай. — Мы никуда не уезжаем до следующей недели.
Они распрощались. Ермолай взял руку Анфисы и поцеловал её — легко, почти невесомо, как в старых романах.
— До завтра, зелёные глаза, — сказал он и ушёл, догоняя брата.
Анфиса стояла, чувствуя, как горит её рука там, где коснулись его губы. Нина подбежала, обняла её:
— Ну что? Нравится?
— Не знаю, — честно сказала Анфиса.
— А я знаю! — засмеялась Нина. — Ефим такой! Солидный, серьёзный, а глаза — как угли. Я сразу поняла — он мой.
— Ты всегда быстро понимаешь, — улыбнулась Анфиса.
— Зато ты медленно, — поддела её Нина. — Но ничего, Ермолай терпеливый, он сказал. Будет ждать, сколько надо.
Они пошли домой, держась за руки. Звёзды уже высыпали на небо, и Млечный Путь тянулся через всю деревню, как дорога, ведущая в никуда. Анфиса шла и всё возвращалась мыслями к карим глазам, к тёплой ладони, к обещанию ждать. И впервые за долгое время она почувствовала, что тихий омут её души всколыхнулся — и пошла рябь, тонкая и светлая, как майские облака.
Июль стоял жаркий и сухой, как печной под
. Трава на лугах уже выгорела до бледно-зелёного, и только у реки держалась сочная, густая зелень. Полевые работы шли полным ходом: пололи, окучивали, поливали. Деревня жила в едином ритме — от зари до зари, пока не сядет солнце за лесом.
Анфиса и Нина работали в поле вместе с другими девушками. Руки уставали, спина болела от постоянных наклонов, но в работе была своя радость — когда видишь, как ровными рядами встают всходы, как наливается колос, как земля отвечает на твой труд.
Нина, однако, думала не о колосьях.
— Анька, — начала она в сотый раз, выдёргивая лебеду из грядки, — он вчера сказал, что у них дом большой, из четырёх комнат. И две пустуют. Представляешь? Если мы выйдем замуж за братьев — будет в доме место для всех!
— Нина, — тихо ответила Анфиса, не поднимая глаз, — мы ещё не вышли.
— Но выйдем! — горячо возразила Нина.
— Я решила. Ефим — он серьёзный, надёжный.
Он говорил, что будет свататься, как сенокос кончится. Сказал: «Приду к твоему отцу, как положено, с караваем и подарками». Ой, Анька, я так счастлива!
Она отбросила сорняк и с мечтательным видом посмотрела в небо. Пот с её лица она утирала краем платка, и тёмные волосы, выбившиеся из-под косынки, прилипли ко лбу.
— А ты что? — спросила она, поворачиваясь к подруге. — Ермолай тебе ничего не говорил?
Анфиса пожала плечами, продолжая работать.
— Говорил. Всё больше болтает, смешит. Про то, как у них в Ершовке корова в огород забрела, или как он с братом в реке купался и чуть не утонул.
— И всё?
— И всё.
Нина недовольно нахмурилась:
— А про замужество? Про свадьбу?
— Нет, — спокойно ответила Анфиса. — Он не торопит. Он сказал, что будет ждать.
— Ждать?! — воскликнула Нина. — А чего ждать? Лето проходит, осень придёт, потом зима — и всё пропало! Я бы на твоём месте ему прямо сказала: или женись, или отвали!
Анфиса улыбнулась своей тихой, тайной улыбкой. Ямочки на щеках появились, и Нина, увидев их, вздохнула:
— Ты какая-то странная. Вроде нравится тебе он, а ты молчишь. Как рыба об лёд.
— Мне спокойно с ним, — сказала Анфиса. — Он говорит — я слушаю. Он смешит — я улыбаюсь. Мне этого пока достаточно.
— Пока! — фыркнула Нина. — А потом? Он уедет, и что? Забудешь?
Анфиса не ответила. Она не была уверена, что забудет. Карие глаза, которые смотрели на неё с теплотой, голос, который её успокаивал, — всё это уже вплелось в её мысли, как нитка в ткань. Но она не хотела говорить об этом вслух. Слова были слишком важными, чтобы их разбрасывать.
*******
После работы, когда солнце уже не пекло, а только ласково грело, девчата пошли к реке. Мыться, стирать, а заодно — просто отдохнуть. Братья уже ждали их на берегу, у старого мостка. Ефим сидел на бревне и что-то строгал ножом, а Ермолай стоял по колено в воде и брызгался, как мальчишка.
— Привет, красавицы! — закричал он, увидев Анфису. — А я уж думал, вы не придёте!
— А мы вот пришли, — ответила Нина, скидывая на траву узелок с бельём. — Ефим, ты чего сидишь, как пень? Иди к нам!
Ефим отложил нож, поднялся и подошёл к Нине. Он был так высок, что она тянулась к нему, задирая голову, и они смотрели друг на друга, как заворожённые.
— Ты сегодня устала? — спросил он тихо.
— Устала, — честно сказала Нина. — Но как тебя увидела — всё прошло.
Он улыбнулся — редко, но тепло — и положил руку ей на плечо. Анфиса, глядя на них, подумала, что они похожи на огонь и камень: Нина горит, а Ефим — как скала, которую этот огонь согревает.
— А ты, Анфиса, — сказал Ермолай, подходя ближе, — ты что, в платье в воду полезешь?
— Я постираю и пойду, — ответила она, опускаясь на колени у воды. Вода была тёплой, почти парной, и приятно холодила руки.
— Лучше искупайся! — настаивал Ермолай. — Вода — благодать! Иди, я тебя подержу, чтобы не утонула.
— Я умею плавать, — сказала Анфиса, улыбнувшись.
— А я не умею! — засмеялся Ермолай. — Так что если утонешь — я за тобой нырну и спасу. Герой буду.
— А если утонешь сам?
— Тогда ты меня спасай. У тебя глаза зелёные — в них захлебнуться можно.
Анфиса засмеялась — тихо, но искренне. Ермолай умел быть смешным без натуги, и эта его лёгкость, беззаботность действовала на неё, как тёплый ветер. Она опустила ноги в воду, и он сел рядом на берегу, болтая ногами.
— А у вас тут хорошо, — сказал он, глядя на реку. — Тихо, спокойно. У нас в Ершовке всегда шумно: соседи ссорятся, дети кричат, куры кудахчут. А тут — как у Христа за пазухой. Наверное, оттого ты такая спокойная.
— Я всегда такая, — сказала Анфиса. — Даже когда шумно.
— А я не могу быть тихим, — признался Ермолай. — Во мне что-то кипит. Мать говорит: «Ермошка, сядь, помолчи». А я не могу. Мне надо говорить, смеяться, бегать. Как будто я электрический.
— Электрический? — удивилась Анфиса. — Ты видел электричество?
— Видел! — гордо сказал он. — В городе, когда отцу помогал. Такие лампочки — яркие, горят ночью как солнце. Я хочу себе такую — в избу повесить.
— И у нас хотят, — сказала Анфиса. — Бабушка говорит: «От лучей дьявольских». А я думаю: красиво, наверное.
Ермолай посмотрел на неё с нежностью.
— Я бы тебе одну подарил. И лампочку, и город, и весь мир. Только ты смотришь на меня, как на чудака.
— Ты и есть чудак, — улыбнулась Анфиса.
— Но тебе нравятся чудаки?
Она не ответила. Она смотрела на воду, на отражение облаков в тёмной глади, и чувствовала его взгляд на своём лице. Тёплый, настойчивый, вопрошающий.
— Не знаю, — сказала она наконец. — Я никогда не думала об этом.
******
Нина и Ефим отошли в сторону, к зарослям ивы. Там было тихо, только ветер шелестел листвой. Анфиса видела их из-за кустов: Ефим стоял, прислонившись к стволу, а Нина что-то говорила ему, жестикулируя, и иногда касалась его руки. Он слушал, склонив голову, и в его тёмных глазах читалась та же страсть, что и у Нины, но сдержанная, как огонь под золой.
— Она его любит, — сказал Ермолай тихо. — Сильно. Без памяти.
— Она всегда такая, — ответила Анфиса. — Если любит — то до конца.
— А ты? — спросил он, повернувшись к ней. — Ты умеешь любить до конца?
Она подняла на него глаза. В её зелёных зрачках, как в омуте, отражались небо и вода. Ермолай замер, глядя в них.
— Я не знаю, что такое любить до конца, — честно сказала она. — Я знаю, что такое быть рядом, слушать, помогать. Но чтобы так… как она — чтобы голова кружилась… я не знаю.
— А хочешь узнать?
Он подвинулся к ней ближе. Сердце Анфисы забилось чаще, но она не отстранилась. Ермолай взял её за руку — бережно, как хрупкую вещь.
— Анфиса, — сказал он шёпотом, — я не могу тебя забыть. Всю неделю только о тебе думаю. Ты снишься мне. Твои глаза, твои ямочки, твой тихий смех. Я приеду свататься, как только осень придёт. Только скажи — ты меня ждёшь?
— Жду, — сказала она, и это слово вырвалось само, как вздох. — Но не торопи меня, Ермолай. Я боюсь.
— Чего ты боишься?
— Что я не справлюсь. Что я не умею любить так, как надо.
— Ты умеешь, — сказал он горячо. — Ты просто не знаешь. Дай мне показать.
И он наклонился к ней, прежде чем она успела отвести лицо. Его губы коснулись её щеки, потом уголка губ. Анфиса вздрогнула, как от холода, и отшатнулась.
— Не надо, — сказала она тихо, почти умоляюще.
Но он не понял. Он принял это за робость и обнял её, притягивая к себе. Она упёрлась ладонями в его грудь, но он был сильнее, и прежде чем она успела сказать что-то ещё, его губы накрыли её губы — мягко, но настойчиво.
Анфиса замерла. Внутри неё всё сжалось и заледенело. Она не хотела этого. Не сейчас. Не так. Она чувствовала тепло его губ, запах полыни и речной воды, но внутри была пустота, которую не заполнял поцелуй. Она не знала, что должна чувствовать, но знала точно — не это.
Она вырвалась, резко и сильно, оттолкнув его плечо.
— Не надо, — повторила она громче, и в голосе её послышалась дрожь.
Ермолай отстранился, ошеломлённый. Его карие глаза, ещё мгновение назад горячие и нежные, теперь смотрели с недоумением.
— Анфиса… я не хотел тебя обидеть. Я думал…
— Ты не подумал, — сказала она, и голос её был ровным, но руки дрожали. — Я сказала — не торопи. А ты…
Она встала, зашлёпала босыми ногами по мокрой траве, подхватила свои вещи и пошла к тропинке. Ермолай вскочил за ней:
— Анфиса! Подожди! Я дурак! Прости!
Она не обернулась. Она шла быстро, почти бежала, чувствуя, как слёзы подступают к горлу. Не от обиды — от испуга. Испуга перед тем, что она не знала, как надо любить. Что, может быть, она вообще не способна на это чувство, которое так легко и просто даётся Нине.
Остановившись у старого вяза, Анфиса прижалась спиной к шершавому стволу и закрыла глаза. Ветер шевелил её влажные волосы, и она слышала, как далеко, у реки, смеётся Нина, счастливая и беззаботная. А она стояла и чувствовала на губах чужой, незваный поцелуй, и думала только о том, что омут её души, который только начал оживать, снова замёрз, покрывшись тонкой, прозрачной коркой.
Через минуту она открыла глаза и увидела Ермолая, который стоял в десяти шагах и смотрел на неё виновато и растерянно.
— Я подожду, — сказал он тихо. — Сколько надо. Я понял. Прости.
Анфиса молчала. Она не знала, что ответить. Но в глубине души, где-то под ледяной коркой, что-то дрогнуло — и она поняла, что простила. Что, возможно, это и есть начало того чувства, о котором она так боялась думать. Только оно было робким, как первый подснежник, и требовало времени, чтобы вырасти.
*******
Две недели пролетели как один день. Казалось, только вчера цвели сады, а сегодня уже вовсю поспевала клубника, наливаясь соком на солнце. Сенокос подходил к концу, и деревня жила в предвкушении праздника: гулянья, песни, хороводы — всё смешалось в одно жаркое, пьяное лето.
Нина сияла. Она буквально светилась изнутри, и её счастье было таким ярким, что его замечали все. Она не могла пройти мимо, чтобы не остановиться и не рассказать кому-нибудь о своей радости. А радость была одна: Ефим сделал предложение.
Это случилось на третьей неделе их знакомства. Ефим пришёл к Нининому отцу с караваем, бутылкой самогона и подарком — резной шкатулкой, которую сделал своими руками. Он стоял посреди горницы, высокий и серьёзный, и сказал, глядя прямо в глаза Василию Петровичу:
— Пришёл свататься. Отдайте за меня Нину. Буду любить, беречь, работать на вас, как на отца родного.
Василий Петрович долго смотрел на него, потом переглянулся с женой и сказал:
— Вижу, парень ты серьёзный. Ну что ж, бери. Только смотри у меня — обидишь, я тебя не прощу.
Нина, стоявшая за печкой, взвизгнула и выбежала, обняв жениха так, что он качнулся. Свадьбу назначили на конец августа, чтобы успеть управиться с урожаем и подготовиться.
С этого дня Нина не умолкала ни на минуту.
— Анька, ты только представь! — тараторила она, сидя на крыльце бабушкиного дома и перебирая в руках лоскутки для приданого. — Я буду жить в Ершовке! В большом доме! Ефим сказал, что поставит новую печь и привезёт лампу электрическую! Ой, Анька, я счастлива! Прямо до слёз!
Анфиса сидела рядом и молча слушала. Она искренне радовалась за подругу, но что-то внутри неё сжималось каждый раз, когда Нина произносила: «Мы поженимся». «Мы» — это Ефим и Нина. А что же «мы» — Анфиса и Ермолай?
Ермолай приходил каждый день. Он был настойчивым, но осторожным — после того случая у реки он больше не пытался целовать Анфису против её воли. Он просто был рядом: приносил цветы, помогал по хозяйству, смешил, рассказывал истории из жизни, и потихоньку, день за днём, возвращал ей улыбку. Анфиса уже не отворачивалась, когда он подходил близко, но в глазах её всё ещё стояла настороженность.
— Ты холодна, как та речка весной, — сказал он ей однажды, когда они сидели на меже и смотрели на закат. — Я грею, грею — а ты не таешь.
— Таю, — тихо ответила Анфиса. — Только медленно.
— Медленно — значит верно, — улыбнулся Ермолай. — Я подожду. У меня время есть.
Но время бежало. Август приближался, и вместе с ним — не только Нинина свадьба, но и что-то другое, что Анфиса боялась признать даже самой себе. Ермолай, её Ермолай — или пока ещё не её? — мог уехать в Ершовку, и тогда всё вернётся на круги своя: поле, огород, бабушка, тишина. И никаких карих глаз, тёплых ладоней и обещаний.
******
В один из вечеров, когда Нина убежала домой, чтобы дошивать приданое, а Ермолай ушёл с мужиками помогать чинить лодку, Анфиса осталась одна с бабушкой.
Бабушка сидела у печи и чистила картошку. Нож ходил по жёлтой кожуре тонко и ровно, кожура падала на газету, разостланную на столе. В избе пахло свежим хлебом и сухой мятой. Анфиса сидела у окна и смотрела, как за оврагом садится солнце.
— Анюта, — позвала бабушка, не оборачиваясь. — Подь сюда, посиди со мной.
Анфиса подошла, села напротив, взяла с тарелки яблоко и покрутила в руках, не надкусывая.
— О чём думаешь? — спросила бабушка, кинув взгляд на внучку из-под нахмуренных бровей. — Опять о парне?
— Может быть, — тихо призналась Анфиса.
— И что он? Свататься хочет?
— Хочет. Но я не знаю, бабушка. Боюсь я.
Бабушка отложила нож, вытерла руки о фартук и посмотрела на внучку долгим, тяжёлым взглядом.
— Чего боишься-то, глупая?
Анфиса помедлила. Слова давались ей с трудом, как будто их надо было вытаскивать со дна того самого омута, который был у неё внутри.
— Я боюсь, что не справлюсь. Что я не умею любить, как Нина. Она — она вся горит, она знает, чего хочет. А я… я не знаю. Я тихая, я боюсь всего нового. А замужество — это же всё новое: чужой дом, чужие люди, работа по-другому. Я не готова.
Бабушка помолчала. Потом встала, подошла к печи, поставила чайник на подставку и села обратно. Её лицо в вечернем свете казалось старым, тёмным, но глаза — голубые и ясные — смотрели молодо.
— Я тебе расскажу, — сказала она. — Когда мне было семнадцать, я тоже боялась. Дедушка твой — Егор — сватался ко мне два года. Я его гнала: «Уйди, не хочу, боюсь». А он всё ходил. И я думала: что я не умею любить. Что я замороженная какая-то. А потом, перед самой свадьбой, смотрю на него — и поняла: люблю. Только по-своему. Не как в песнях поют — огнём, а как речка по весне — постепенно. Сначала льдина отойдёт, потом вода пойдёт, потом трава вырастет. И ты не заметишь, а уже любишь.
Анфиса слушала, сжимая яблоко в ладонях.
— А как ты узнала, что любишь?
— А когда поняла, что без него жить не могу, — просто сказала бабушка. — Не то чтобы сердце вырывалось, нет. Просто стало так: он есть — и мне спокойно. Он ушёл — и мне тоскливо. Я ждала его, радовалась, когда видел. И вроде ничего особенного, а без него — пусто. Это и есть любовь, Анюта. Не крик, не пламя. А тихая радость. Как солнечный свет в комнате.
Анфиса подняла глаза на бабушку. Те самые зелёные глаза, которые так часто были грустны, сейчас смотрели с надеждой.
— А если я ошибусь?
— Если ошибешься — мы тебя примем обратно, — твёрдо сказала бабушка. — Наш дом всегда твой. Но ты подумай: Ермолай — он хороший парень? Добрый? Тебя слушает? Торопить не торопит?
— Не торопит, — тихо сказала Анфиса. — Он ждёт.
— Ну вот. А уж если ждёт — ценит. Плохой не будет ждать. Плохой — тот, кто насильно берёт. А этот — он твой, чувствую. И ты его. Только себе признаться боишься.
Анфиса опустила голову. В горле стоял ком, и она не знала, как его проглотить. Бабушка протянула руку, тронула её щёку — сухой, тёплой ладонью.
— Не бойся, Анюта. Жизнь — она как река. То тихо, то бурно. Но плыть надо. Если встанешь — потопнешь. А если плывёшь — Бог даст, к берегу вынесет.
— А если я уеду? В город? Как мать?
Бабушка помолчала. Её лицо стало жёстче, но голос остался ровным.
— Мать твоя уехала и не вернулась. Но она любила. Любила по-своему. И ты — дочь её. У тебя те же глаза, та же душа. Только ты сильнее, Анюта. Ты не сломаешься. Я тебя такой вырастила.
В избе стало тихо. Только чайник закипал и напевал на плите. Анфиса сидела, глядя на свои руки, и думала о словах бабушки. О любви, которая приходит не громом, а светом. О Ермолае, который ждал, терпеливо и нежно, пока она училась доверять ему. О том, что, возможно, этот омут в её душе всё-таки не замерзает — он просто течёт глубже, тише, чем у всех.
— Бабушка, — сказала она наконец, — а если я соглашусь?
— Тогда жди сватовства, — ответила бабушка с лёгкой улыбкой. — Я твою рубаху постираю, сундук соберу, гостей позовём. Но не торопись. Дай себе время. Пусть твоя речка сама разольётся.
Анфиса кивнула. В комнате становилось темно, и бабушка зажгла керосиновую лампу. Жёлтый свет разлился по избе, делая её уютной и родной. Анфиса подошла к окну. За оврагом, у реки, горели костры — там молодёжь жгла прошлогоднюю траву и пела песни. И среди голосов она вдруг услышала один — низкий, чуть хрипловатый, смеющийся. Ермолай.
Сердце её дрогнуло — не огнём, не пламенем, а тем самым тихим, тёплым светом, о котором говорила бабушка.
— Спасибо, — прошептала она в темноту. — Я поняла.
Бабушка, уже лёгшая на лежанку, прикрыла глаза и улыбнулась в тишину. Она знала, что её внучка — не быстрая, не шумная, но глубокая, как тот самый омут — найдёт свой путь. И он уже начинался, этот путь — неяркий, но верный, как те первые всходы, что пробиваются сквозь чёрную землю к свету.
*****
Август подошёл к концу, но лето не сдавалось. Стояла тёплая, ясная погода, будто сама природа решила благословить молодых. Сады уже отяжелели от плодов, и ветер доносил запах антоновки и мёда. На небе — ни облачка, только жаркое солнце, которое к вечеру медленно клонилось к закату, окрашивая небо в розовое и золотое.
Дом Ефима в Ершовке был наряжен по-праздничному. На воротах висели ленты и венки из полевых цветов, двор был устлан свежей соломой, а крыльцо украшено резными полотенцами, которые вышивала мать Ефима — Марья Степановна. Это была невысокая, но крепкая женщина с седыми прядями в тёмных волосах и цепким, внимательным взглядом. Она хлопотала по дому, отдавая распоряжения набежавшим соседкам, и то и дело поглядывала на ворота — ждала невесту.
Нина приехала на телеге, украшенной лентами и колокольчиками. Она была в белом платье с длинным подолом, которое сшила себе сама, с венком из живых цветов на голове. Тёмные волосы распущены, глаза сияли счастьем. Она была так красива, что все ахнули. Ефим стоял у крыльца в новой рубахе, подпоясанной кушаком, и смотрел на неё тёмными, бездонными глазами. Но на его лице не было той радости, которую все ждали. Он смотрел серьёзно, даже чуть отстранённо, и, когда Нина подошла к нему, взял её за руку, но не улыбнулся.
— Ты чего? — шепнула Нина, заглядывая ему в лицо. — Испугался?
— Нет, — ответил он тихо. — Просто… не верится.
Нина рассмеялась, обняла его и поцеловала в щёку, как будто сгоняя сомнения. И Ефим на мгновение улыбнулся, но в глазах его всё равно осталось что-то тягучее, тёмное, как речной омут в безлунную ночь.
Анфиса приехала с бабушкой и Ермолаем. Она надела своё лучшее платье — то самое, голубое в цветочек, которое сшила бабушка, и повязала на голову светлый платок, как было принято на свадьбах. Волосы её были заплетены в тугую косу, перевязанную голубой лентой, и только несколько прядей выбились и мягко вились у висков. Зелёные глаза, обычно задумчивые, сегодня светились теплом — она хотела быть радостной ради подруги.
— А ты, Анюта, сегодня принцесса, — сказал Ермолай, глядя на неё с восхищением. — Нина, конечно, невеста, но ты… ты как с картинки.
— Перестань, — смутилась Анфиса. — Сегодня не обо мне.
— Сегодня о всех, — улыбнулся он и взял её за руку. — О тебе в том числе. Ты — свидетельница. Самая красивая свидетельница в мире.
Они вошли во двор. Гости уже собрались — много народу, человек тридцать. Музыканты, приехавшие из соседнего села, настраивали гармошки. Столы, сдвинутые в длинные ряды, ломились от угощений: жареные гуси, солёные грибы, варёная картошка, караваи, пироги с ягодами, самогон и настойка на травах. Среди гостей было много незнакомых лиц — родня Ефима из Ершовки, и Анфиса чувствовала себя немного неуютно в чужой толпе. Но Ермолай держал её за руку, и это придавало сил.
— Садитесь рядом со мной, — сказал он, указывая на места за столом — поближе к молодым, но не в центре. — Там будет шумно, а я люблю, чтоб было шумно.
Они сели. Напротив — Ефим и Нина, которые уже заняли своё место во главе стола. Рядом с ними — родители: Василий Петрович и тётя Вера, мать Нины, и Марья Степановна, мать Ефима, с мужем, Ильёй Фёдоровичем, молчаливым и коренастым мужиком.
Марья Степановна подошла к Нине, обняла её и сказала громко, чтобы слышали все:
— Добро пожаловать, доченька. Мы ждали тебя. Теперь ты наша. Будь хозяйкой, будь ласковой, а мы — родня твоя навек.
Нина заплакала от счастья и обняла свекровь. Все вокруг одобрительно зашумели. Ефим стоял рядом, опустив руки, и смотрел на эту сцену без улыбки. Анфиса заметила это и нахмурилась. Она шепнула Ермолаю:
— Ефим какой-то странный. Он не рад?
Ермолай взглянул на брата, и в его глазах мелькнула тень понимания.
— Он всегда такой, — сказал он. — Ефим — он ответственный. Он всё просчитывает. Сейчас, наверное, думает о том, как будет кормить семью, как строить дом, как работать. Он не умеет радоваться просто так. Он боится, что не справится.
— Но он же любит Нину, — сказала Анфиса.
— Любит, — кивнул Ермолай. — Сильно. Но у него всё через страх. Через долг. Он такой уродился. А я — легче. — Он подмигнул Анфисе. — Я беру от жизни всё. И тебя тоже возьму, если позволишь.
Анфиса улыбнулась и слегка коснулась его руки. Она понимала Ефима: он был похож на неё, только мужчина. Тоже нёс на плечах груз, который не показывал другим.
— Ну, — поднялся с места Пётр Егорович, самый уважаемый старик в деревне, — дозвольте начать! Молодым — горько!
Гости подхватили, закричали, застучали ложками. Ефим и Нина поцеловались — долго и страстно, и все зааплодировали. Гармонист ударил по струнам, и пошло веселье.
Стол загудел. Мужики наливали самогон, бабы — настойку, дети бегали под столами, хватая пироги. Разговоры переплетались, смех звенел, как колокольчики. Ермолай сразу оказался в центре внимания — он подливал всем, кричал тосты, хлопал брата по плечу и громко рассказывал смешные истории.
— Эй, Ефим, ты чего сидишь как сыч? — крикнул он. — Сегодня же день твоей жизни! Пей, гуляй! А ты, Нина, смотри за ним, а то он у тебя весь вечер про лошадей будет думать!
Нина засмеялась, прильнула к Ефиму и шепнула ему что-то на ухо. Тот чуть заметно улыбнулся — впервые за вечер по-настоящему, с теплотой.
— И за вас, молодые! — заорал Ермолай, поднимая стакан. — Пусть у вас будет много детей, много хлеба и ни одной ссоры! И чтобы жена была красивее всех, а муж — сильнее и добрее! Пей до дна!
Все выпили, и тут же кто-то затянул частушку, потом другую, и началась пляска. Мужики пустились вприсядку, бабы вскинули юбки, и круг пошёл-закружился. Ермолай схватил Анфису за руку:
— Идём, покажу тебе, как у нас в Ершовке пляшут!
— Я не умею! — запротестовала Анфиса.
— Научу! — закричал он, вытаскивая её из-за стола.
Он встал перед ней, притопывая сапогами, и начал выводить хитрое коленце. Анфиса неловко задвигалась, но он подхватил её за талию и стал кружить, напевая:
— Ой, рябина кудрявая, белая, — почему стоишь, к земле ветки клонишь?..
Анфиса почувствовала, как земля уходит из-под ног, но Ермолай держал её крепко, и она вдруг рассмеялась — звонко, свободно, как давно уже не смеялась. Её платье распушилось, коса разметалась, и она чувствовала себя лёгкой, как пушинка, которую ветер несёт по полю.
— Вот! — сказал Ермолай, остановившись. — Видишь? Ты умеешь радоваться. Только забыла.
Она посмотрела на него, запыхавшаяся, раскрасневшаяся, и в зелёных глазах её блеснуло что-то новое — тёплое, доверчивое.
— Ты у меня самый лучший учитель, — выдохнула она.
— А ты — моя самая старательная ученица, — улыбнулся он.
Вечер длился дотемна. Горели свечи, музыка не умолкала. Ефим и Нина сидели рядом, и хотя Ефим по-прежнему был серьёзен и сдержан, его рука лежала на плече Нины, а она то и дело целовала его в висок и что-то шептала, отчего он изредка улыбался. Видно было, что он учится быть счастливым — через неё, через её свет, который проникал в его тёмную душу.
Анфиса сидела чуть поодаль, усталая, но довольная. Ермолай снова подошёл к ней, сел рядом, налил себе ещё немного настойки и, глотнув, произнёс:
— А мы когда?
— Что когда? — не поняла она.
— Ну, когда свадьба? — спросил он, глядя на неё горячими карими глазами. — Я же сказал: как осень — свататься. А осень уже на пороге.
Анфиса вздохнула. Она посмотрела на Нину, счастливую и беззаботную, на Ефима, который, кажется, начинал отпускать свои страхи, потом перевела взгляд на Ермолая — такого живого, такого настоящего.
— Когда я буду готова, — сказала она тихо. — Я не хочу спешить. Ты обещал ждать.
— Я жду, — сказал он, и в голосе его не было обиды, только лёгкая тоска. — Но, Анфиса, я ведь тоже хочу быть с тобой. Каждый день, каждую минуту. Не как гость — как муж.
— Знаю, — она положила ладонь на его руку. — И я хочу. Но мне нужно время. Чтобы поверить, что я смогу. Что я не подведу тебя.
Он взял её за подбородок, заглянул в глаза:
— Ты меня не подведёшь. Просто знай: я никуда не уйду. И если я тебя поцелую снова — ты не будешь отталкивать? Только скажи, когда.
Анфиса улыбнулась той улыбкой, от которой на щеках проступали ямочки.
— Скажу, — пообещала она. — Обязательно.
За столом снова запели, и Ермолай, отпустив её, подхватил песню, громко и чуть фальшиво, но так душевно, что все подтянулись. Анфиса сидела и слушала. Вокруг неё кипела жизнь, смех, радость. А она чувствовала, как внутри неё, в том самом тихом омуте, поднимается тёплое течение, которое уже не остановить.
Нина, проходя мимо, наклонилась и шепнула ей:
— Анфиска, я так счастлива! Мне кажется, я никогда в жизни не была так счастлива! Ты тоже будешь! Я тебе обещаю!
И Анфиса поверила ей. Потому что сегодня, глядя на подругу, она поняла, что счастье возможно. Не громкое, не кричащее — а то, которое растёт внутри, как те яблоки в саду, наливаясь соком под солнцем. И оно уже зрело в ней — медленно, но верно.
Продолжение следует .
Глава 3