Валентина не видела сноху восемь месяцев. Не потому что расстояние мешало. Три часа на электричке, пересадка в Рязани, и вот он, город, в котором жил её единственный сын. Но Валентина не ехала. Каждый раз находила причину: огород, давление, очередь к врачу. А настоящая причина сидела глубоко, как заноза под ногтем, до которой не достать пинцетом.
Сноха. Диана.
Артём привёз её знакомиться два года назад, на майские праздники. Стройная, с короткой стрижкой, в белых кроссовках на тонкой подошве. Улыбалась, протягивала руку для пожатия, а не для объятий. И говорила «вы». Не мама, не Валентина Сергеевна. Просто «вы».
Валентина тогда промолчала. Выставила на стол всё, что готовила два дня: холодец, блины, квашеную капусту, грибы. Диана ела мало, вилкой отодвигая мясо на край тарелки. Валентина заметила это сразу. Запомнила. Она всегда замечала такие вещи.
Потом они уехали. Артём звонил по воскресеньям, коротко, будто отчитывался. Мам, всё нормально. Работа. Диана передаёт привет. Гудки.
В октябре Валентина собрала крыжовник. Шесть банок варенья, бордового, густого, с целыми ягодами. Два литра отложила для сына. Он любил его с детства, ел ложкой прямо из банки, пока она не шлёпала по руке полотенцем. Отправила посылку. Через две недели позвонила.
– Дошла, мам. Спасибо.
– Варенье нормальное?
– Вкусное.
– А Диана пробовала?
Пауза. Длинная, в четыре секунды.
– Она не очень любит сладкое, мам.
Валентина положила трубку и долго стояла в коридоре, глядя на свои руки. Пахли крыжовником и землёй. За окном темнело рано, ноябрь вползал в посёлок серым холодом, и дом, рассчитанный когда-то на четверых, казался ей с каждым вечером всё больше.
Звонок пришёл в начале марта, когда за окнами лежал снег, рыхлый, ноздреватый, пропитанный скорой весной. Валентина только вернулась от соседки Нины, где пили чай и обсуждали цены на рассаду.
– Мам, у меня разговор, – сказал Артём, и по его голосу Валентина сразу поняла: будет просить.
Она села на табуретку возле телефона. На стене рядом висел отрывной календарь, и она машинально оторвала вчерашний листок.
– Мне нужно лететь в Новосибирск. Командировка, четыре недели. Может, пять.
– Ну и лети, – сказала Валентина. – При чём тут я?
– Диана на седьмом месяце, мам.
Валентина моргнула. Информация входила медленно, как вода в сухую землю.
– На каком?
– На седьмом. Я говорил тебе. В январе.
Он говорил. Она помнила. Но одно дело знать, что где-то в чужом городе сноха ходит с животом, и совсем другое.
– Мам, я не могу её одну оставить. А из её родни... Ну ты знаешь.
Валентина знала. Дианина мать жила в Калининграде, работала на двух ставках.
– Хочешь, чтобы я к ней поехала?
– Пожалуйста. Я всё оплачу. Электричку, такси.
– Я слышу. Думаю.
Она думала три дня. Поливала рассаду на подоконнике, штопала носки, которые проще было выбросить, ходила за хлебом по обледенелой тропинке. Нина, узнав, покачала головой.
– Поезжай. Ребёнок-то твой будет, не чужой.
Валентина посмотрела на неё. Нина стояла у забора в пуховом платке, с вечным выражением всезнающего спокойствия на круглом лице.
– Ты не понимаешь, – сказала Валентина. – Она меня не ждёт.
– А ты её? – спросила Нина. И ушла к себе, хлопнув калиткой.
Валентина уложила в старый чемодан три смены одежды, тёплую кофту, спицы, пять мотков шерсти и банку варенья из крыжовника. Последнюю поставила сверху, обернув полотенцем. Зачем, сама не понимала.
Квартира была на четвёртом этаже новостройки. Лифт пах свежей краской, а на площадке стоял горшок с фикусом. Валентина нажала звонок и услышала, как внутри зашаркали шаги.
Дверь открылась.
Диана стояла в дверном проёме, и Валентина заставила себя не смотреть на живот. Вместо этого увидела лицо: осунувшееся, с тенями под глазами, без привычной улыбки. Волосы собраны кое-как, заколка сползала на левое ухо.
– Здравствуйте. Проходите.
– Здравствуй.
Квартира оказалась не такой, какой Валентина себе представляла. Ни одного ковра. Светлые стены, деревянный пол, много книг на полках. Пахло чем-то цветочным, каким-то освежителем, и этот запах раздражал сразу, с порога.
В прихожей Валентина сняла сапоги. Достала из пакета тапочки, свои, войлочные. Диана посмотрела на них, но ничего не сказала.
– Комната здесь, – показала она. – Это был кабинет Артёма. Я постелила.
Комната была маленькая. Диван, стол, полка с книгами на стене. Валентина поставила чемодан и села. Пружины скрипнули. Провела ладонью по покрывалу: новое, ещё с биркой. Значит, специально купили. Или Диана купила. Для неё.
Открыть окно хотелось, но рама была пластиковая, с хитрой ручкой, и просить Диану объяснить Валентина не стала.
Первый вечер прошёл в молчании. Валентина разогрела суп, найденный в холодильнике, и ела одна на кухне. Диана ушла к себе и закрыла дверь. Из-за неё доносился стук клавиш, ровный, непрерывный, как дождь по карнизу.
Утро началось в шесть. Валентина проснулась, как привыкла за тридцать лет, и не знала, куда себя деть. Дома бы вышла во двор, проверила теплицу, поговорила с кошкой. Здесь был чужой коридор, чужая кухня и незнакомая кофеварка, к которой она побоялась притронуться.
Вскипятила воду в кастрюльке. Нашла заварку в шкафу, рядом с коробками травяного чая: ромашка, мята, фенхель. Названия были написаны мелким шрифтом на иностранном языке.
В семь появилась Диана. Молча прошла к холодильнику, достала кефир, налила в стакан. Стояла у окна и пила маленькими глотками. Утренний свет ложился на её лицо, и в этом свете она казалась совсем молоденькой. Моложе своих двадцати восьми.
Живот у Дианы был большой. Больше, чем Валентина ожидала для семи месяцев. Заметила, запомнила, но вслух не сказала.
– Тебе, может, приготовить чего? – спросила Валентина.
– Спасибо, я обычно не завтракаю.
– На каком ты месяце и не завтракаешь?
Диана медленно поставила стакан. Повернулась.
– Валентина Сергеевна, я очень ценю, что вы приехали. Но мне не нужна няня. Мне нужно, чтобы Артём не волновался.
Валентина стиснула кружку обеими руками. Чай уже остыл, но она всё равно держала.
– Я не няня. Я мать его.
– Я знаю, кто вы.
Повисла тишина. В ней уместилось всё: и восемь месяцев молчания, и холодное «вы» по телефону, и варенье, которое никто не ел.
Диана вышла из кухни. Валентина допила чай и начала мыть посуду, хотя посуды было две кружки и стакан. Руки должны были чем-то заниматься.
К обеду она нашла в ванной корзину с бельём и перестирала всё вручную, хотя машина стояла рядом. Развесила на балконе. Пол на кухне протёрла тряпкой, потому что показался недостаточно чистым. Приготовила картошку с луком и постучала в дверь.
– Обед готов.
– Спасибо, я позже.
Валентина ела одна. Картошка вышла хорошая, рассыпчатая, лук поджарила до золотистого. Но за столом в чужой кухне даже привычная еда казалась другой. Не хуже и не лучше. Другой.
Через несколько дней Валентина полезла в шкаф прихожей. Не из любопытства, а потому что дверца не закрывалась и мешала пройти. Поправляя полку, нашла папку. Плотную, с кнопкой, с надписью «Егорова Д.А.». Внутри лежали бланки из женской консультации, результаты анализов, направления.
Валентина надела очки и стала читать. Половину слов не поняла. Но одно разобрала точно: в графе «группа риска» стоял штамп. И слово «гестоз» было подчёркнуто красным карандашом. Дважды.
Аккуратно сложила бумаги обратно. Руки не тряслись. Они вообще редко у неё тряслись. В такие моменты Валентина просто замирала, как стрелка компаса перед тем, как определить направление.
Вечером, когда Диана вышла на кухню за водой, Валентина спросила:
– Давление мерила сегодня?
Диана остановилась. Стакан в правой руке, левая на пояснице. Обернулась медленно.
– С чего вы спрашиваете?
– С того, что ноги у тебя отёкшие. Вижу.
Лицо Дианы изменилось. Не гневом. Чем-то другим, что Валентина не сразу разобрала. То ли облегчение, что кто-то заметил. То ли досада, что не удалось скрыть.
– Мерила. Сто сорок на девяносто.
– Это много.
– Знаю, что много. У меня медицинское образование, Валентина Сергеевна. Среднее, но есть.
– Тогда зачем работаешь до полуночи? Стук клавиш до часа ночи слышу через стенку.
Диана поставила стакан. Села. Движение получилось тяжёлым, и Валентина видела, как сноха на секунду зажмурилась, устраиваясь.
– Потому что ипотека, – сказала Диана тихо. – И потому что декретные не покрывают половины. Артём не знает. Ни про давление, ни про работу. Думает, я отдыхаю.
Она подняла глаза.
– Пожалуйста, не говорите ему.
Валентина долго молчала. Холодильник мерно гудел, и в этом гудении было что-то, на что можно опереться. Она вспомнила, как сама когда-то, с маленьким Артёмом на руках, шила на заказ по ночам, потому что муж зарабатывал мало, а просить у свекрови было невозможно.
– Не скажу, – произнесла Валентина. – Но завтра утром будешь завтракать. Нормально. А не кефир.
Диана открыла рот, собираясь возразить. Посмотрела на Валентину. Промолчала. Кивнула.
Это был первый вечер, когда они разговаривали дольше двух минут.
Утром Валентина встала в пять. Нашла овсянку, порезала яблоко, добавила мёд. Когда Диана вышла в семь, на столе стояла тарелка и кружка ромашкового чая, заваренного не из пакетика, а как надо.
Диана посмотрела на тарелку. Потом на Валентину, которая сидела в углу и вязала.
– Спасибо, – сказала тихо.
Валентина не подняла головы. Только спицы щёлкнули чуть быстрее.
Так начался их распорядок. Осторожный, молчаливый, как переговоры двух стран, которые не доверяют друг другу, но вынуждены сосуществовать. Валентина готовила трижды в день, убирала квартиру, ходила за продуктами. Диана работала, пила таблетки от давления, мерила показатели утром и вечером, записывая цифры в блокнот.
Иногда обедали вместе. Молча. Валентина разглядывала кухню: магнит на холодильнике из поездки на Байкал, куда ездили прошлым летом. Фотографию на стене: Артём и Диана у какого-то озера, оба загорелые, оба смеющиеся. Валентины на этом снимке не было. Ни на одной фотографии в квартире её не было.
А потом она нашла свадебный альбом. В нижнем ящике книжного шкафа, под журналами. Открыла, листала, пока не наткнулась на групповое фото. Артём в костюме. Диана в коротком платье. Гости. И она, Валентина, с краю, в тёмном жакете, с лицом таким каменным, что даже ей самой стало не по себе.
Она помнила тот день. Свадьба была маленькая, человек на двадцать. Артём позвал поздно, за две недели, и Валентина приехала обиженной. Весь вечер сидела прямая, как линейка, отвечала на тосты кивками. Ушла, когда все ещё танцевали.
На фотографии это было видно. Все улыбались. Она нет.
Валентина закрыла альбом. Убрала на место. Легла на диван лицом к стене. Спицы в тот день молчали.
Память хранила не всё, но кое-что берегла с невозможной точностью. Свою свекровь, Зинаиду Михайловну, Валентина помнила так, будто виделась с ней неделю назад. Крупная, с широкими ладонями, с лицом, на котором постоянно читалось: мир ей чем-то задолжал.
Валентина вошла в тот дом двадцатилетней. С чемоданом. В красном платье, которое считала красивым, а свекровь сочла вызывающим.
– Переоденься, – сказала Зинаида Михайловна вместо приветствия. – У нас так не ходят.
И Валентина переоделась. Потому что молодая, потому что любила Колю, потому что верила: привыкнем.
Не привыкли. Четырнадцать лет под одной крышей. Четырнадцать лет замечаний: не так моешь, не так готовишь, не так воспитываешь ребёнка. Коля молчал. Он всегда молчал, и Валентина со временем перестала ждать от него помощи. Терпела. Стискивала челюсти и терпела, пока не подала документы на развод.
Не вспышка. Усталое, выношенное решение. Забрала десятилетнего Артёма и уехала в посёлок, в родительский дом. Зинаида Михайловна позвонила один раз. Не чтобы попросить прощения. Чтобы сказать, что Валентина разрушила семью.
С Колей они больше не виделись. Он уехал куда-то на север, а Артём вырос, зная об отце только то, что мать считала нужным рассказать. Рассказывала мало.
Теперь, лёжа на чужом диване в квартире сына, Валентина думала о Зинаиде Михайловне. И о том, что за тридцать с лишним лет она, кажется, стала на неё похожа. Та же прямая спина. Те же сжатые губы. Та же привычка замечать всё, что сделано не так, и не видеть того, что сделано хорошо.
Мысль была неприятной, как ледяная вода в лицо.
К концу второй недели всё чуть не рухнуло.
Валентина жарила рыбу. Простую, речную, с рынка. Обрадовалась ей, как старой знакомой. Пожарила с луком и морковью, выложила на блюдо.
Диана вышла из комнаты, посмотрела на тарелку.
– Мне нельзя жареное. Врач запретил.
– С каких пор рыба вредная?
– Жареная. Мне можно варёное или на пару.
– Я всю жизнь ела жареное. И Артёма кормила. И ничего.
– У Артёма нет гестоза.
Валентина замерла с лопаткой в руке.
– Откуда знаешь, что я в курсе?
– Папка в шкафу лежала по-другому, – сказала Диана. – Я заметила.
Они смотрели друг на друга. Две женщины, которых связывал один и тот же человек, а разделяло всё остальное.
– Послушайте, – Диана заговорила быстрее, как всегда, когда нервничала. – Мне не нужна жалость. И контроль не нужен. Мне нужно дотянуть до родов, доделать проект и не потерять рассудок оттого, что я одна.
– Ты не одна.
– Одна! Артём в Новосибирске, мама в Калининграде, а вы... Вы здесь не потому что хотите. Вы здесь, потому что сын попросил.
Каждое слово попадало точно, как гвоздь в доску. Валентина поставила лопатку на стол. Рыба остывала.
– Может, и так, – сказала она наконец. – Может, я и приехала не по своей воле. Но я здесь. И рыбу завтра сварю.
Ушла к себе. Легла. Часы на стене показывали восемь вечера. За стеной снова застучали клавиши.
Наутро Диана вышла на кухню раньше обычного. Постояла у стола. Посмотрела на Валентину, которая резала морковь для супа.
– Извините за вчера.
Валентина не остановилась, но замедлилась.
– И ты меня.
Этих двух фраз хватило. Не потому что обида прошла. А потому что обе устали её нести.
Вечером Диана впервые осталась на кухне после ужина. Ноутбук принесла, но крышку не открывала. Сидела и смотрела, как Валентина вяжет.
– Что это будет?
– Носки.
– Кому?
Валентина помолчала.
– Для маленькой. Или маленького. Вы пол-то узнавали?
– Узнавали, – сказала Диана. – Девочка.
Спицы остановились на секунду. Валентина посмотрела на моток шерсти. Молочный цвет. Подойдёт.
– Значит, носочки будут совсем крошечные, – сказала она. И вернулась к вязанию.
Нина позвонила в тот же вечер.
– Ну как ты? Живая?
– Живая, – Валентина стояла в коридоре, говорила тихо. – Нормально тут.
– Нормально это как? Сноха тебя кормит? Или сама всё тянешь?
– Сама. Но она не мешает.
– Для начала неплохо, – хмыкнула Нина. – Дотянешь?
Валентина прислушалась. За стеной шумела вода: Диана принимала душ. Обычный звук. Домашний. И Валентина вдруг поняла, что за эти дни чужие звуки чужой квартиры стали привычными.
– Дотяну.
Шли дни. Март перевалил за середину, в окна начало заглядывать солнце. Они выработали негласный ритм: утром завтрак вместе, потом Диана работала, Валентина готовила и убирала, вечером ужинали и иногда разговаривали. О мелочах. О рассаде, которую Валентина оставила на Нину. О том, как назвать ребёнка. О ценах на детские вещи.
Диана показала ей, как включать стиральную машину. Валентина научила Диану заваривать чай так, чтобы не горчил. Мелкие обмены, незаметные, как пылинки в полоске света из окна.
Однажды Артём позвонил по видеосвязи. Валентина не хотела подходить к экрану, но Диана позвала.
– Артём с вами хочет поговорить.
На экране сын выглядел усталым. Гостиничный номер за его спиной был серым и безликим.
– Мам, ну как вы?
– Нормально.
– Диана как?
Валентина посмотрела на Диану, которая стояла рядом. Та едва заметно покачала головой: не говори.
– Нормально, – повторила Валентина и отвернулась, чтобы сын не прочитал по глазам.
Этот момент что-то сдвинул. Не потому что Валентина согласилась скрывать правду. А потому что между ней и Дианой появился первый общий секрет. Маленькое, нечестное, но разделённое пополам знание, которое связало их крепче любых разговоров.
Тем вечером Диана задержалась на кухне дольше обычного. Пила чай, молчала. Потом сказала:
– Знаете, мне мама говорила: со свекровью лучше не сближаться. Всегда плохо кончается.
Валентина подняла глаза от вязания.
– Моя свекровь тоже так считала.
Диана посмотрела на неё удивлённо. Потом улыбнулась: не широко, одним уголком рта. Но это была улыбка.
На какое-то время всё и правда стало почти хорошо. Почти нормально. Валентина позволила себе подумать: может, дотянем. Может, обойдётся.
Не обошлось.
Это случилось утром, в конце третьей недели. Валентина приготовила завтрак, накрыла, подождала до восьми. Потом до девяти. Постучала.
– Диана?
Тишина.
– Ты встала?
– Встала, – голос из-за двери был глухим, больным. – Голова. Сильно.
Валентина открыла дверь без спроса. Диана лежала на боку, одеяло скомкано, лицо белое. На тумбочке стоял тонометр, и цифры на экране Валентина разглядела сразу: сто пятьдесят шесть на сто два.
Посмотрела на цифры. Потом на Диану.
– Давно?
– С ночи. Таблетку выпила, не помогает.
Валентина действовала так, как действовала всегда, когда обстоятельства не оставляли места для сомнений. Быстро. Без лишних слов. Набрала скорую. Назвала адрес, срок, давление. Голос был ровным.
Пока ждали, собрала Дианину сумку. Паспорт, полис, обменная карта, зарядка для телефона, бутылка воды. Нашла всё за три минуты, потому что за три недели выучила каждый угол этой квартиры.
Диана лежала и смотрела, как свекровь складывает вещи.
– Валентина Сергеевна...
– Тихо. Не разговаривай.
– Спасибо.
Валентина не ответила. Проверила газ, электричество. Надела пальто, натянула сапоги. Вернулась, накинула на Диану кофту и помогла подняться.
Скорая приехала через одиннадцать минут. Валентина знала точно, потому что считала каждую.
В больнице было холодно. Не температурой, а чем-то другим. Длинный коридор с жёлтыми стенами, запах антисептика, гул ламп над головой. Валентина сидела на жёсткой скамье напротив закрытых дверей и смотрела на свои руки. Руки лежали на коленях, абсолютно спокойные.
Внутри спокойствия не было.
Артёму позвонила ещё из машины скорой. Связь рвалась, голос сына пробивался кусками.
– Мам... что... Диана...
– Слушай. Едем в больницу. Давление высокое. Я рядом с ней.
– Вылечу ближайшим рейсом.
– Вылетай. Но она не одна. Слышишь?
Связь оборвалась. Валентина убрала телефон в карман пальто и положила ладонь на руку Дианы, которая лежала на носилках с закрытыми глазами. Рука была горячей и влажной. Валентина не убрала свою.
В приёмном покое Диану забрали сразу. Появилась врач, женщина лет сорока пяти, с усталым лицом и внимательным взглядом.
– Вы кто?
– Свекровь.
– Муж?
– Летит из Новосибирска.
Врач посмотрела на неё, оценивая.
– Ситуация серьёзная. Давление не снижается, белок в анализах. Нужно экстренное кесарево.
– Рано ведь, – сказала Валентина. – Семь с половиной.
– Ждать опаснее.
Диану готовили. Каталку вывезли в коридор, и Валентина успела шагнуть к ней. Диана открыла глаза. Нашла взглядом Валентину и вцепилась в рукав её пальто.
– Валентина Сергеевна... Подпишите за меня. Бумаги. Согласие. Я сейчас не могу...
– Подпишу. Иди. Всё будет.
Она не сказала «хорошо». Просто «будет». Диана кивнула, отпустила рукав. Каталка уехала за двери.
Врач сунула Валентине бланк. Буквы прыгали перед глазами. Она стояла под гудящими лампами, в старом пальто, с дешёвой шариковой ручкой и думала. Не о себе. О Диане за этими дверями. О ребёнке, который ещё не появился на свет. О сыне, который летел над облаками и ничем не мог помочь. И о том, что вот так, не через слова и не через обиды, а через подпись на казённом бланке, проверяется, кто ты есть на самом деле.
Не то, что ты говоришь. Не то, сколько банок варенья ты отправляешь по почте. А вот это: готова ли ты взять на себя ответственность за чужую жизнь, которая стала твоей.
Расписалась. Чернила легли бледно, но подпись была твёрдой.
Ожидание длилось два часа. Валентина не вставала со скамьи. Не пила, не ходила по коридору, не листала телефон. Сидела и вспоминала последние три недели. Каждый завтрак. Каждое молчание. Стук клавиш из-за закрытой двери. Стакан кефира у окна. Запах освежителя, к которому она незаметно привыкла.
Вспомнила, как однажды вечером услышала из кухни тихий смех. Заглянула через приоткрытую дверь: Диана говорила с подругой по телефону и смеялась, прикрывая рот ладонью, чтобы не мешать. Валентина стояла в коридоре и слушала. Думала: так вот какая она, когда не напряжена. Когда не ждёт замечания.
Вспомнила свадебный альбом. Своё каменное лицо на фотографии. Обиду, которую носила как панцирь: меня не спросили, со мной не считаются. А рядом с её сыном всё это время жила живая, настоящая женщина. Которая работала ради их общего дома и боялась так сильно, что не могла попросить о помощи.
Кто в этом виноват? Диана? Артём? Или она сама, Валентина, которая два года выстраивала стену из молчания, а потом обижалась, что никто не пытается через неё перелезть?
Двери открылись.
Врач вышла, сняла маску.
– Девочка. Два килограмма сто. Маленькая, но крепкая. Мама в реанимации, состояние стабильное. Первые сутки понаблюдаем.
Валентина кивнула. Встала. Ноги затекли, и она постояла несколько секунд, держась за стену. Достала телефон.
– Артём. У тебя дочь.
Молчание. В трубке гудел аэропорт.
– Мам... Диана...
– Обе в порядке.
Тишина. Прерывистое дыхание. Валентина поняла, что он не может говорить.
– Прилетай, – сказала она. – Мы ждём.
Нажала отбой. Села обратно на скамью. И только тогда почувствовала, как что-то горячее скатилось по щеке. Одна капля. Вытерла тыльной стороной ладони, быстро, привычным движением. Выпрямила спину.
Артём прилетел следующим утром. Влетел в больницу с дорожной сумкой, непричёсанный, в мятой рубашке. Валентина ждала его в вестибюле.
Он обнял её. Крепко, неловко, прижавшись подбородком к макушке. Она чувствовала сквозь ткань куртки, как часто бьётся его сердце.
– Мам, спасибо. Спасибо тебе.
– Иди к ней.
Он побежал по коридору, а Валентина смотрела вслед, пока не свернул за угол.
Диану перевели из реанимации через сутки. Валентина пришла с пакетом: бульон в термосе, хлеб, яблоки. Постучала. Вошла.
Диана лежала бледная, но глаза были живые, яркие. Рядом на столике стоял прозрачный бокс, а в нём спал кто-то крошечный, в шапочке и пелёнках.
Валентина замерла в дверях. Смотрела и не могла шагнуть. Внутри поднималось что-то огромное, чему она не знала названия. За всю жизнь не научилась называть такие вещи.
– Подойдите, – позвала Диана. – Посмотрите на неё.
Валентина подошла. Ребёнок был маленький. Крошечные пальцы, сомкнутые веки, губы, сложенные так, что ни одним словом не опишешь. Она протянула палец и коснулась ладошки. Пальцы ребёнка мгновенно сомкнулись вокруг. Цепко. Не отпуская.
Валентина сглотнула и быстро моргнула.
– Мы хотим назвать её Серафима, – сказала Диана. – Но если вы...
– Красивое имя, – голос дрогнул, и Валентина откашлялась. – Красивое.
Помолчали. Потом Диана сказала тихо:
– Спасибо вам. За всё. Что приехали. Что были рядом.
Валентина смотрела на свой палец, зажатый в кулачке внучки.
– Тебе тоже непросто было. Со мной.
Это было признание. Маленькое, без объятий и длинных речей, но обе поняли. Обе кивнули, каждая по-своему, и этого хватило.
Артём вошёл в палату с букетом ромашек и увидел мать, стоящую над кроваткой. Серафима держала её за палец и не отпускала.
– Мам?
– Тише, – шепнула Валентина. – Она держит.
Валентина задержалась ещё на неделю после выписки. Готовила, стирала, гладила крошечные ползунки, которые пахли молоком и детским мылом. Вставала к ребёнку ночью, давая Диане поспать.
И Диана позволяла. Не сразу. Не без колебаний. Но позволяла.
Однажды утром Валентина кормила Серафиму из бутылочки. Диана сидела рядом с кружкой ромашкового чая. В квартире было тепло, за окном шёл первый весенний дождь, и капли стучали по карнизу мерно, негромко.
– Валентина Сергеевна, – начала Диана.
Пауза.
– Можешь просто Валентина.
Ещё одна пауза. Длиннее.
– Валентина. – Имя прозвучало непривычно, как новая обувь, которую ещё нужно разносить. – Научите меня варить ваше варенье? Из крыжовника. Артём его любит. Хочу попробовать.
Валентина подняла голову. Серафима сопела, вцепившись в бутылочку обеими ладошками.
– Крыжовника пока нет. Летом.
– Ну, летом тогда.
– У меня в посёлке кусты хорошие. Ягода крупная, сладкая. Можете приехать.
Она сказала «можете», хотя хотела «приезжайте». Но Диана поняла. Улыбнулась. Не дежурной улыбкой, не вежливой. Тёплой.
– Приедем. Втроём.
В день отъезда Валентина собрала чемодан. Спицы, оставшуюся шерсть, войлочные тапочки. Пустую банку из-под варенья, которую так никто и не открыл, оставила на кухонной полке. Пусть стоит. До лета.
Артём вызвал такси. Помог нести чемодан. У машины обнял. И Валентина обняла в ответ. Не крепко, не надолго, но обняла.
Из подъезда вышла Диана. Медленно, придерживая дверь, в одной руке свёрток в тёплом пледе. Подошла.
– Вот. Попрощайтесь.
Валентина взяла Серафиму. Та спала, посапывая, и весила почти ничего. Подержала минуту. Поцеловала в лоб, пахнущий молоком и чистотой. Отдала обратно.
– Береги их, – сказала Артёму.
– Обеих буду.
Такси тронулось. Валентина смотрела в окно на уплывающий дом, на фигуры у подъезда, на маленький свёрток в Дианиных руках.
В электричке достала спицы. Начала вязать маленькие носочки из мягкой шерсти молочного цвета. Петля за петлёй, ровно, не торопясь. И в ритме спиц было что-то новое.
Не привычка, заполняющая пустоту.
Ожидание. Кого-то, кто приедет летом. С кем можно будет варить варенье и молчать на кухне. И это молчание будет совсем другим.
Не тяжёлым.
Не обиженным.
Просто тихим.
За окном мелькали деревья, ещё голые, но с набухшими почками. До лета оставалось совсем немного.