В восемь утра в процедурном кабинете поликлиники номер четыре пахло хлоркой и остывшим чаем. Римма Алексеева проверила укладку в чемоданчике: тонометр, перевязочный набор, упаковка шприцев. Одиннадцать адресов на сегодня. Обычный октябрьский вторник для участковой медсестры третьего участка.
Первой в списке стояла Евдокия Ильинична Морозова, восемьдесят два года, давление. Потом Фёдор Константинович с улицы Мира, перевязка после операции. И ещё девять фамилий, почти все знакомые. Римма работала на этом участке четырнадцать лет и знала своих пациентов лучше, чем соседей по лестничной клетке.
Утром, перед выходом из дома, она оставила записку на холодильнике. Суп на плите, разогрей, буду к семи. Дочь эти записки терпеть не могла. Соне пятнадцать, и каждый раз, натыкаясь на мамин почерк вместо самой мамы, она молча комкала бумажку и бросала в ведро.
К Евдокии Ильиничне Римма поднялась на четвёртый этаж пешком. Лифт не работал третий месяц, и старушка не выходила на улицу с августа.
– Давление сто шестьдесят на девяносто, – Римма расстегнула манжету тонометра и записала цифры в карту. – Таблетку утром пили?
– А как же. Как штык.
Евдокия Ильинична сидела на краешке дивана, маленькая, аккуратная, в чистом байковом халате. Пальцы у неё были ледяные, когда Римма проверяла пульс. В комнате работал телевизор без звука, бегущая строка новостей ползла внизу экрана.
– Ильинична, окно-то открываете? Душновато.
– Боюсь сквозняков. Голова от них.
Римма приоткрыла форточку, несмотря на протесты. Свежий воздух с привкусом мокрых листьев потянулся в комнату. Старушка поморщилась, но промолчала.
Тринадцать минут. Римма щёлкнула замком чемоданчика и встала.
– В четверг загляну. Если что-то беспокоит, звоните в регистратуру.
– А доктор когда?
– На больничном пока. Скоро вернётся.
На пороге Евдокия Ильинична задержала её за рукав.
– Ты только приходи, дочка. Ладно? Приходи.
Римма кивнула. На лестнице достала список и вычеркнула первую строку.
Между вторым и третьим вызовом начался дождь. Мелкий, нудный, из тех, что за полчаса промачивают насквозь. Римма подняла капюшон и ускорила шаг. Под ногами хлюпали размокшие листья. Воздух пах глиной и чем-то горьким, осенним.
На четвёртом адресе пришлось задержаться. Валерий Макарович Лебедев, семьдесят один год, перелом шейки бедра, лежачий. Жена ухаживала одна. Римма обработала пролежни, поменяла повязку и минут пять объясняла, как правильно переворачивать мужа, чтобы не надорвать спину.
– Вы бы хоть сиделку наняли, Зоя Павловна.
– На какие деньги? Пенсия на двоих двадцать семь тысяч.
Что тут ответишь. Римма промолчала.
К обеду она выполнила шесть вызовов и вернулась в поликлинику за новыми направлениями. В коридоре столкнулась с заведующей.
Тамара Николаевна Степанова стояла у своего кабинета с папкой в руках. Невысокая, плотная, белый халат застёгнут до верхней пуговицы. Взгляд цепкий, профессиональный.
– Алексеева, зайди на минуту.
В кабинете заведующей было прохладно и пахло бумагой. Тамара Николаевна села за стол, открыла папку.
– У тебя новый пациент на участке. Волков, Аркадий Петрович, семьдесят четыре года. Выписан из стационара после инсульта. Ежедневные визиты на первой неделе, потом через день. Уколы, давление, наблюдение.
Римма взяла направление. Адрес: Садовая, 8, квартира 12.
– Живёт один, – добавила заведующая. – По выписке, парез левой руки, речь частично восстановлена. Соцзащита предлагала патронаж. Отказался. Дважды.
– Почему?
– Не объяснил.
Подъезд на Садовой, 8 встретил запахом сырости и гулкой тишиной. Почтовые ящики на первом этаже забиты рекламными газетами, у одного оторвана дверца. Римма поднялась на третий этаж и позвонила.
Тишина.
Позвонила снова. Постучала.
За дверью послышалось медленное шарканье. Щёлкнул замок. Дверь приоткрылась на ширину цепочки. В щели показался один глаз, водянисто-серый, настороженный.
– Кто?
– Алексеева, участковая медсестра. По направлению из поликлиники.
Пауза. Глаз изучал её лицо. Потом цепочка лязгнула, и дверь открылась.
В прихожей было темно: лампочка не горела. Римма шагнула внутрь и сразу почувствовала холод. Не уличный, а другой, застоявшийся, глухой, как в помещении, где давно не живут по-настоящему. Пахло пылью и чем-то лекарственным, неуловимо больничным.
Аркадий Петрович Волков стоял в коридоре, опираясь правой рукой на трость. Левая висела вдоль тела, неподвижная. Высокий, но сутулился так, что казался ниже Риммы. Редкие седые волосы зачёсаны назад. В складках у рта залегла тень то ли усталости, то ли раздражения.
– Проходите, – сказал он хрипло. – Обувь не снимайте. Полы холодные.
Комната: диван, стол, два стула. На стене часы с маятником, и их тиканье заполняло всю квартиру, отскакивало от голых стен. У окна стояло пианино с закрытой крышкой. На крышке лежал слой пыли, плотный и ровный, нетронутый.
– Садитесь, – Римма кивнула на стул. – Давление померяем.
Она достала тонометр, закатала рукав его свитера. Рука худая, кожа сухая, тонкая. Вены проступали рельефно.
Сто пятьдесят на восемьдесят пять.
– Высоковато. Таблетки принимаете?
– Когда вспомню.
– Каждый день надо. Утром, после еды.
Он промолчал. Смотрел в окно. Дождь, мокрые крыши, антенны.
Римма набрала раствор, сделала укол в плечо. Аркадий Петрович даже не дёрнулся.
– Давно один живёте?
– Давно.
– Родственники есть?
Взгляд стал жёстким.
– Есть. Нету. Какая разница. Своё дело делайте, мне разговоры ни к чему.
Римма молча убрала инструменты. Записала показания в карту. Встала.
– Завтра приду в это же время.
Он кивнул, не глядя, и медленно пошёл закрывать дверь.
На лестнице Римма остановилась у подоконника. Постояла, глядя на мокрый двор. Вспомнила: в квартире не было занавесок. Ни одной фотографии на стенах, кроме маленькой, на полке у телевизора. Женщина и мальчик лет пяти.
Она достала список и вычеркнула седьмой адрес. Осталось четыре.
Домой Римма вернулась в половине восьмого. Соня сидела на кухне с телефоном. Суп стоял нетронутый.
– Не ела?
– Не хотела.
– Сонь, нельзя с утра без горячего.
Дочь пожала плечами, не отрываясь от экрана. Пальцы быстро стучали по клавиатуре.
– Как в школе?
– Нормально.
– В музыкалке?
– Нормально.
Римма налила суп в две тарелки. Поставила одну перед дочерью. Соня посмотрела на тарелку, потом на мать.
– Мам, ты каждый день одно и то же спрашиваешь.
– Потому что каждый день хочу знать, как у тебя дела.
– Нормально у меня дела. Всё нормально.
Она встала и ушла в свою комнату. Дверь закрылась тихо, но Римма услышала щелчок замка. Соня стала запираться месяца три назад. С тех пор как Римма перестала успевать забирать её из музыкальной школы.
Римма съела суп одна. Помыла тарелки. За стеной негромко играла музыка из Сониного плейлиста, молодые голоса, незнакомые мелодии. Она прижала ладони к вискам и несколько секунд стояла так, закрыв глаза. Пытаясь вспомнить, когда в последний раз они с дочерью разговаривали не на бегу. Не в дверях. По-настоящему.
На следующий день Римма снова пришла на Садовую. Аркадий Петрович открыл быстрее, без цепочки. На нём был тот же свитер.
Давление, укол, запись. Потом, убирая чемоданчик, она спросила:
– Батареи у вас еле тёплые. Звонили в управляющую компанию?
– Не надо никуда звонить. Привык.
Римма посмотрела на его правую руку. Пальцы длинные, с широкими подушечками. Не стариковские пальцы. Музыкантские.
– Вы играете на пианино?
Он перевёл взгляд на инструмент у окна. Маятник часов ходил туда-сюда. Тик. Так.
– Играл, – сказал наконец. – Когда-то.
– Преподавали?
– Тридцать два года в музыкальной школе. Фортепиано.
Римма кивнула. Хотела спросить ещё, но Аркадий Петрович отвернулся к окну. Разговор закончился.
На третий визит она принесла ему электрический обогреватель. Старенький, из дома, Соня давно пользовалась другим.
– Зачем?
– Затем, что у вас пятнадцать градусов, а после инсульта переохлаждаться нельзя.
Он открыл рот, чтобы возразить. Не стал. Просто кивнул.
Римма включила обогреватель, поставила рядом с диваном. Оранжевая спираль засветилась, и по комнате поплыло тепло, сухое, чуть пыльное. Аркадий Петрович сел и вытянул руки к свету. Левую пришлось подвинуть правой.
В этот момент Римма подошла к полке с фотографией. Присмотрелась. Женщина в светлом платье, высокая причёска. Рядом мальчик, серьёзный, не улыбается. Снимок чёрно-белый, выцветший, но лица чёткие.
– Ваша семья?
– Была.
Одно слово. Короткое, как стук закрытой двери.
К концу первой недели Римма знала о нём немного. Жены не стало пять лет назад. Сын Леонид живёт далеко, не то в Екатеринбурге, не то в Тюмени. Звонит редко, раз в два-три месяца, и разговоры выходят короткие, неловкие, ни о чём.
Аркадий Петрович рассказывал между замерами давления и уколами. Не жаловался, не просил сочувствия. Называл факты, как погоду за окном.
Но Римма видела другое.
Холодильник почти пуст: хлеб, молоко, пачка макарон. Раковина на кухне забита. На плите толстый слой жира, который давно никто не оттирал. Аркадий Петрович передвигался, держась за стены, потому что трость то и дело выскальзывала из ослабевших пальцев.
На пятый визит она задержалась на сорок минут. Вымыла посуду, протёрла плиту, разложила продукты, которые принесла из дома: гречку, масло, кефир, яйца. Аркадий Петрович сидел в комнате и молчал.
Когда Римма заглянула, он смотрел на неё с выражением, которое она не сразу разобрала. Не благодарность. Не раздражение. Что-то между. Будто хотел оттолкнуть протянутую руку, но уже не мог.
– Вам этого не положено делать, – сказал он тихо.
– Мне много чего не положено.
– Тогда зачем?
Римма выпрямилась и вытерла руки полотенцем.
– Потому что положено или не положено, а жить в запущенной квартире вы не будете. Не при мне.
Он отвёл взгляд первым.
После обеда Тамара Николаевна остановила её в коридоре поликлиники.
– Алексеева, ты у Волкова по сколько проводишь?
– Сколько нужно.
– По карточке двадцать минут на визит. А по отчёту часы твои с нормативами не бьются.
Римма молчала.
– Пациент сложный, я понимаю, – Тамара Николаевна понизила голос. – Но у тебя ещё десять человек. Жалоб пока нет. Это вопрос времени.
– Он совсем один, Тамара Николаевна. Готовить не может, убираться не может. Соцзащиту выгнал.
– Его право. А наша задача, медицинская помощь по стандарту. Остальное не наш профиль.
Римма стиснула ручку чемоданчика. Хотела ответить, но удержалась. Кивнула и вышла.
На улице задувал порывистый ветер. Она шла к остановке, и ноги гудели от усталости, четырнадцать лестничных подъёмов за день. Но перед глазами стояла квартира на Садовой. Пыльное пианино. Маятник часов. Старик в двух свитерах с рукой, которая не слушается.
Дома Соня снова не ужинала. Еда нетронута.
– Мам, мне нужны новые ноты. Преподавательница задала Шопена.
– Сколько?
– Четыреста или пятьсот, точно не помню.
– Завтра куплю.
Соня кивнула, но не ушла. Стояла в дверном проёме кухни, привалившись плечом к косяку. Тонкая, длинноногая, в растянутой футболке. Русые волосы стянуты в хвост.
– Чего стоишь? – спросила Римма.
– Ничего. Просто стою.
Пауза.
– Мам, а ты завтра во сколько придёшь?
– Постараюсь к семи.
– Всегда так говоришь. А приходишь в восемь.
Римма хотела возразить. Не стала, потому что дочь была права.
– Прости, Сонь.
Та пожала плечами и ушла к себе. Замок щёлкнул.
Римма вымыла посуду, протёрла стол, выключила свет на кухне. В темноте достала телефон и набрала номер из выписки Аркадия Петровича. Сын. Леонид Аркадьевич Волков. Тюмень.
Гудки шли долго. Ответил мужской голос, торопливый, с шумом улицы на фоне.
– Алло?
– Здравствуйте. Римма Алексеева, медсестра из поликлиники. Обслуживаю вашего отца на участке.
Пауза. Короткая, но заметная.
– Слушаю.
– Леонид Аркадьевич, ваш отец после инсульта. Левая рука почти не работает, передвигается с трудом. Живёт один, квартира не отапливается нормально, быт запущен.
– Мне из больницы звонили. Я в курсе.
– И вы не приехали?
Тишина на том конце. Потом тише:
– Послушайте... Римма, да? Я понимаю ситуацию. Но у меня работа, семья. Дочка маленькая. Не могу всё бросить.
– У вашего отца есть внучка?
– Полина. Три года. Он её не видел ни разу.
Римма крепче прижала телефон к уху.
– Ему нужна помощь. Не только медицинская. Ему нужен кто-то рядом.
Шум улицы. Вздох.
– Ладно. Постараюсь приехать. Через пару недель, может. Надо отпуск согласовать.
– Спасибо.
– Не за что.
Он повесил трубку. Римма убрала телефон и долго сидела в темноте, глядя на полоску света из-под Сониной двери.
На следующий день она сказала Аркадию Петровичу:
– Я разговаривала с вашим сыном.
Плечи его на секунду напряглись. Пальцы правой руки сжались на подлокотнике.
– Зачем?
– Он обещал приехать.
Аркадий Петрович долго молчал. Маятник стучал. Обогреватель тихо гудел. За окном ветер раскачивал голые ветки тополя.
– Не приедет, – сказал ровным голосом, без злости, без надежды.
– Он обещал.
– Много чего обещал. Когда мать болела, тоже обещал. Три раза переносил. А потом стало поздно.
Римма молчала. Она поняла, о чём он.
– Я виноват, – сказал Аркадий Петрович, и это было так неожиданно, что Римма подняла голову. – Не он. Я. Полжизни заставлял его играть на этом проклятом инструменте. Два часа каждый день. Он ненавидел. А я не слышал. Думал, раз у меня получилось, и у него должно получиться.
Он посмотрел на пианино. Пыль на крышке лежала ровным серым слоем.
– Нина, жена моя, умела мирить. Звонила ему, писала. Пока могла. А когда её не стало, я попробовал сам. И понял, что не умею разговаривать с собственным сыном.
Римма сидела тихо. За четырнадцать лет работы она слышала много историй. Про одиночество, про детей, которые не приезжают, про обиды, которые прорастают корнями в годы. Но каждый раз это было заново, потому что каждая история была чьей-то единственной жизнью.
– Аркадий Петрович, он сказал «постараюсь». Это не «нет».
Старик усмехнулся. Усмешка вышла кривой: левая сторона лица плохо слушалась.
– Вы оптимистка.
– Реалистка. Но без надежды на этой работе не протянешь.
Прошла неделя. Потом вторая. Римма приходила через день, как положено. Уколы, давление, записи.
Аркадий Петрович менялся. Медленно, почти незаметно. Стал чище одеваться. Попросил Римму купить ему хлеба и кефира, и в этой просьбе было больше, чем просто слова: он впервые попросил о помощи сам. Встречал у двери без цепочки, без настороженного взгляда.
На двенадцатый визит он сказал:
– У Полины день рождения через неделю. Три годика.
Римма подняла глаза от карты.
– Внучка?
– Да. Хочу отправить ей подарок.
– Какой?
– Не знаю. Что дарят трёхлетним? Я в этом вашем интернете ничего не понимаю.
Вечером Римма сидела на кухне и листала каталог детских игрушек на телефоне. Соня, против обыкновения, не ушла к себе. Заглядывала через плечо.
– Для кого это?
– Для внучки одного пациента. Ей три года, а дед ни разу её не видел.
Соня помолчала.
– Грустно.
– Да.
– А почему не видел?
Римма задумалась, как объяснить.
– Потому что иногда люди так сильно ошибаются друг перед другом, что потом не знают, как подойти и сказать первое слово.
Соня долго смотрела на экран. Палец завис над прокруткой.
– Купи ей рыжего медведя. Вот этого. Он добрый.
Подарок отправили почтой. Аркадий Петрович сам написал открытку: правой рукой, крупными неровными буквами. Римма не читала, но видела, что он писал долго. Три черновика скомкал и выбросил, прежде чем четвёртый лёг в конверт.
А сын не звонил.
Римма набрала его номер ещё раз. Три гудка, автоответчик. Попробовала вечером. Снова автоответчик. На третий день Леонид перезвонил сам.
– Простите, что не отвечал. Завал на работе.
– Леонид Аркадьевич, вы обещали приехать.
– Помню. Но пока не выходит. Ближе к Новому году, может.
– До Нового года два месяца.
– Я понимаю.
Тишина. Римма сжала телефон так, что пальцы заныли.
– Он ждёт, – сказала она. – Не говорит об этом, но ждёт. Каждый день смотрит на телефон.
– Вы не знаете всей истории. – Голос Леонида стал глуше. – Там не только пианино. Когда матери стало плохо, я приехал. Один раз. И он сказал, что я приехал слишком поздно. Что если бы я жил рядом, всё могло бы быть иначе.
– Это он от горя сказал.
– Может. Но слова не забываются.
Римма закрыла глаза.
– Ваш отец сегодня полчаса выбирал подарок для Полины. Не видел вашу дочь ни разу в жизни, но выбирал ей медведя.
На том конце провода стало тихо. Совсем.
– Я перезвоню, – сказал Леонид и отключился.
Он не перезвонил. Ни через день, ни через три. Римма ждала. Аркадий Петрович не спрашивал. Но она замечала, как он после укола бросает взгляд на телефонный аппарат у дивана. Старый, проводной, с треснувшим корпусом.
Аппарат молчал.
На четвёртой неделе Тамара Николаевна вызвала Римму в кабинет. На столе лежала жалоба.
– Семёнова из семнадцатого дома. Пишет, что ты опаздываешь на вызовы. К ней приходишь на бегу и не объясняешь назначения.
– Я всё объясняю, Тамара Николаевна.
– Она считает иначе. И второе: по журналу визиты к Волкову длятся от тридцати до пятидесяти минут. Норматив, двадцать.
– Ему нужно больше.
– Но не за счёт других.
Тамара Николаевна сняла очки и положила на стол. Без них лицо выглядело мягче. Старше.
– Я не враг, Римма. Но если третья жалоба уйдёт в департамент, отвечать будем обе. Ты хорошая медсестра. Одна из лучших. Не подставляй себя.
Римма молчала. Если заговорить сейчас, голос дрогнет, а она этого не хотела.
– Работай по стандарту, – сказала заведующая мягко, но твёрдо. – Если Волкову нужен бытовой уход, пусть оформляет патронаж через соцзащиту. Это не наша зона.
Римма кивнула. Вышла. В коридоре прислонилась спиной к стене и выдохнула.
По стандарту. Двадцать минут. Давление, укол, запись. До свидания, Аркадий Петрович, увидимся послезавтра. А то, что батарея еле тёплая, что в холодильнике пусто, что вы третий день не выходили из квартиры и разговариваете только с маятником часов, это, выходит, не наша зона ответственности.
Вечером Соня пришла из музыкальной школы позже обычного.
– Где была?
– У Даши. Репетировали.
– До девяти?
Соня скинула кроссовки и прошла мимо, в комнату. Римма поймала её за руку.
– Соня, я спрашиваю.
Дочь остановилась. Посмотрела на мамину руку на своём запястье. Подняла глаза. В них было что-то новое, взрослое и обидное.
– Мам, тебе правда интересно? Или спрашиваешь, потому что положено?
Римма разжала пальцы.
– Мне интересно.
– Тогда почему всегда одно и то же? «Как в школе, как в музыкалке?» Будто по списку. А потом уходишь к своим больным и забываешь, что я ответила.
– Неправда.
– Правда, мам. Ты даже не знаешь, что я две недели назад сменила преподавателя. Что мы готовим концерт. И что у меня сольный номер.
Римма открыла рот. Закрыла.
Сольный номер. Она не знала.
Соня развернулась и ушла. Замок щёлкнул.
Римма стояла в коридоре. Ноги подогнулись, но не от усталости, хотя за день она прошла двенадцать адресов и поднялась на два десятка лестничных пролётов. От другого. От осознания, что собственная дочь, которая живёт за стенкой, стала такой же далёкой, как новый пациент с участка.
Ночью Римма не спала. Лежала в темноте и слушала, как за стеной тихо, почти неслышно играет Соня. Не на пианино, на синтезаторе, в наушниках, но Римма различала едва уловимое нажатие клавиш. Глухое. Мягкое. Что-то медленное, с долгими паузами.
А на Садовой, 8 Аркадий Петрович, наверное, тоже не спал. Сидел у обогревателя и смотрел на телефон, который не звонил.
Два одиночества по разные стороны города. И она, Римма, между ними. Не врач, не мать в полном смысле, не волонтёр. Участковая медсестра, которая пытается успеть везде и не успевает нигде.
Утром, перед работой, она подсунула под дверь Сониной комнаты записку. Не про суп. Не про еду. Просила рассказать про концерт.
К Аркадию Петровичу пришла в двенадцать. Ровно двадцать минут. Давление, укол, карта. По стандарту.
Он наблюдал, пока она собирала чемоданчик.
– Торопитесь сегодня.
– Много вызовов.
– Понятно.
Она застегнула замок. Встала. Посмотрела на пианино, на часы, на фотографию на полке.
– Аркадий Петрович...
– Идите. Всё хорошо.
Ничего не было хорошо. Оба это знали.
На лестнице Римма прислонилась лбом к холодной стене и стояла так минуту, две. Где-то внизу хлопнула подъездная дверь. Потянуло сыростью.
Потом достала телефон и набрала Леонида.
Три гудка. Четыре. Пять.
– Алло.
– Это Римма. Полина получила медведя?
Пауза.
– Получила. Не отпускает его. Спит с ним.
Римма прикрыла глаза.
– Я понимаю, что между вами и отцом всё непросто. Подробностей не знаю и не лезу. Но он слабеет. Не только физически.
– Хотите, чтобы я приехал.
– Хочу, чтобы вы решили. Не откладывали.
Долгая тишина. Потом Леонид тихо сказал:
– Я боюсь.
– Чего?
– Что он посмотрит на меня и скажет: «Поздно». Как тогда.
– А может, посмотрит и ничего не скажет. Просто обрадуется.
– Вы не знаете моего отца.
– Я знаю вашего отца три недели. И за это время он впервые за пять лет написал кому-то открытку. Правой рукой, потому что левая не работает.
Молчание. Только шум далёкой дороги.
– Подумаю, – сказал Леонид.
Римма убрала телефон и пошла вниз по лестнице. Ещё пять адресов до вечера.
Вечером Соня встретила её на кухне. Сама. Без телефона. На столе веером лежали ноты.
– Шопен, – сказала дочь, не дожидаясь вопроса. – Ноктюрн номер двадцать. Ми минор.
Римма села напротив. Листы были испещрены карандашными пометками: стрелки, галочки, обведённые фрагменты.
– Концерт через десять дней. В актовом зале школы. Я играю третьей по порядку.
– Третьей?
– После двух скрипок. Хорошее место. Зал к тому моменту уже прогреется.
Римма улыбнулась. Соня заметила.
– Чего?
– Рада, что ты рассказываешь.
Уголки Сониных губ дрогнули. Она сложила ноты в ровную стопку.
– Придёшь?
– Приду.
– Точно?
– Точно.
Соня прижала стопку к груди, встала, дошла до двери кухни и обернулась.
– Мам. Тот старик, которому мы медведя отправили. Он правда музыкант?
– Был. Тридцать два года преподавал фортепиано в музыкальной школе.
Дочь постояла, покусывая губу. Кивнула сама себе и ушла. В этот раз дверь не закрылась на замок.
На двадцатый день визитов Аркадий Петрович попросил:
– Откройте пианино.
Римма подняла крышку. Пыль взлетела и закружилась в полоске света из окна. Клавиши пожелтели от времени, но все целые, все на месте. Она провела пальцем по поверхности: гладкая, прохладная.
– Нажмите любую.
Нажала. Звук получился глуховатый, чуть дребезжащий. Но живой. Одна нота заполнила комнату и медленно растаяла.
– Расстроено, – сказал Аркадий Петрович с дивана. – Давно не настраивали.
– Хотите играть?
Он покачал головой.
– Левая рука не работает. Какой из меня теперь пианист. Просто хотел услышать, как оно звучит. Давно не слышал.
Римма постояла у открытого пианино. Потом сказала:
– У меня дочь учится в музыкальной школе. Фортепиано.
Аркадий Петрович поднял голову.
– Сколько ей?
– Пятнадцать.
– Хорошо играет?
– Не знаю, – честно ответила Римма. – Давно не слышала.
Слова повисли в комнате, как та единственная нота.
На двадцать третий день Тамара Николаевна вызвала снова.
– Вторая жалоба. Григорьев с улицы Пушкина. Ждал тебя до обеда, а ты пришла в три.
– Была на Садовой.
– Знаю.
Заведующая встала и подошла к окну. Спиной к Римме.
– Не уволю. Но третья жалоба уйдёт в департамент, и решать буду уже не я.
– Я понимаю.
– Понимаешь? – она обернулась. – Тогда объясни: что ты делаешь? Ты медсестра, не соцработник, не дочь этого человека. Штат три медсестры на восемь участков. Три, Римма. Сядешь на один адрес, кто пойдёт к остальным?
Римма молчала. Внутри всё натянулось, но она держалась.
– Он скоро перестанет вставать, Тамара Николаевна. Ещё пара недель, и ему нужен будет стационар. А в стационаре его некому навещать.
– Не твоя ответственность.
– А чья?
Вопрос повис в воздухе. Тамара Николаевна отвернулась к окну.
– Работай по стандарту. Это всё, что могу тебе сказать.
В тот вечер Римма не поехала домой. Стояла на остановке, смотрела, как мимо проехал её автобус, и не двинулась с места. Пошла пешком к Садовой.
В квартире Аркадия Петровича горел свет. Один, в комнате. Римма позвонила. Открыл не сразу, долго шаркал по коридору.
– Что-то случилось?
– Нет. Просто зашла.
Он посмотрел на неё внимательно. Потом отступил, пропуская.
На кухне Римма поставила чайник. Нашла две чашки, ополоснула, заварила крепкий чай. Принесла в комнату. Сели напротив друг друга. Маятник стучал. Обогреватель гудел. Чай остывал.
– Вам влетело из-за меня, – сказал Аркадий Петрович. Не спросил. Констатировал.
– Ничего.
– Не ничего. Я вижу. Бросайте это дело. Справлюсь сам.
– Вы не справляетесь.
Он поставил чашку на стол. Рука чуть дрожала.
– Всю жизнь справлялся. И один, и с Ниной, и без неё. И после инсульта тоже.
– Аркадий Петрович. Справляться одному и по-настоящему жить: не одно и то же.
Он замер. Посмотрел на неё долго, тяжело. Потом отвернулся к окну.
– Сын не приедет, – сказал тихо. Ни злости, ни обиды в голосе. Только усталость. – Я с самого начала знал. Зря вы старались.
– Может, и зря. Но медведя Полина получила. И спит с ним.
Аркадий Петрович моргнул. Несколько раз, быстро. Отвернулся и долго молчал.
Домой Римма пришла в десять. Соня сидела в коридоре на полу, спиной к стене, в наушниках. Увидев мать, сняла один наушник.
– Опять у пациента?
– Да.
Соня встала. Римма видела, как у дочери сжались губы, как она втянула воздух, готовясь сказать что-то резкое.
Но не сказала. Ушла в комнату. Дверь захлопнулась.
Замок щёлкнул.
Римма стояла в коридоре и понимала: ещё немного, и эта дверь перестанет открываться.
Два дня она приходила к Аркадию Петровичу строго по двадцать минут. Давление, укол, карта. До свидания. Он не задерживал, не разговаривал. Кивал и запирал дверь.
На третий день позвонил Леонид.
– Я купил билет. Приеду в субботу. С Полиной.
Римма перехватила телефон обеими руками.
– Серьёзно?
– Жена не смогла, но мы с дочкой приедем. Не знаю, что ему сказать. Честно, не знаю. Но приеду.
Внутри что-то отпустилось. Как пружина, которую долго держали зажатой.
– Не говорите ему, – попросил Леонид. – Если что-то сорвётся, он не должен знать.
– Хорошо.
В пятницу Римма пришла к Аркадию Петровичу как обычно. Сделала процедуры. Посидела чуть дольше, потому что он сам заговорил.
– Знаете, я ночью вспомнил, как Лёня первый раз сыграл «Лунную сонату». Ему было одиннадцать. Ошибся в третьей части, разозлился, хлопнул крышкой. А я заставил начать сначала. Трижды. Он плакал, а я думал, что это дисциплина.
Аркадий Петрович смотрел на свои руки.
– Дисциплина, – повторил он. – Глупость.
– Вы хотели как лучше.
– Все так говорят, когда оправдываются. А ребёнок помнит не намерение. Ребёнок помнит, как крышка стукнула, а отец не подошёл, не обнял. Сказал: «Сначала».
Римма не стала спорить. Просто сидела рядом.
Суббота. Десять утра. Римма стояла у подъезда на Садовой и ждала.
Леонид появился в четверть одиннадцатого. Высокий, полный мужчина в тёмной куртке. На руках девочка в розовом комбинезоне. И девочка прижимала к себе рыжего медведя.
Того самого.
– Здравствуйте, – Леонид говорил напряжённо, каждое слово давалось ему с видимым усилием.
– Третий этаж, квартира двенадцать.
Он кивнул. Посмотрел на подъезд. Не двигался.
– Не знаю, с чего начать.
– Откройте дверь.
Глубокий вдох. Девочка потянула за молнию его куртки.
– Папа, идём.
Что-то в его лице сдвинулось. Не расслабилось, а будто внутри отпустили зажим, который держал всё на месте.
– Идём.
Поднялись на третий этаж. Римма шла следом. Леонид остановился перед дверью двенадцатой квартиры. Посмотрел на звонок. Не нажал.
Тихо постучал. Три раза.
За дверью медленные шаги. Щёлкнул замок.
Аркадий Петрович стоял в проёме. В чистой рубашке, причёсанный. Будто ждал, хотя не мог знать.
Увидел Леонида. Потом опустил взгляд ниже.
Девочка. Рыжий медведь.
Римма стояла на площадке и смотрела, как старик медленно, тяжело опустился на одно колено, придерживаясь правой рукой за дверной косяк, чтобы не потерять равновесие. Левая рука, та самая, которая не работала три недели, еле заметно дрогнула.
Девочка посмотрела на него серьёзно. Потом протянула медведя.
– На. Он мой, но ты можешь подержать.
Римма ушла. Спустилась по лестнице, вышла из подъезда и пошла домой. Был выходной. Впервые за три недели она никуда не спешила.
Дома Соня сидела за пианино. Настоящим, не синтезатором: они купили его полтора года назад, подержанное, с одной западающей клавишей в третьей октаве. Соня играла тот самый ноктюрн. Медленно, с паузами, с ошибками.
Но играла.
Римма остановилась в дверях и слушала. Соня подняла глаза, увидела мать, но не остановилась. Доиграла фразу до конца. Убрала руки с клавиш.
– Ты рано.
– Пришла послушать.
Соня фыркнула, но не зло.
– Тут ещё сыро всё. Третью часть вообще не могу.
– Сыграй то, что можешь.
Дочь посмотрела на неё долгим, изучающим взглядом. Потом подвинулась на банкетке.
– Садись. Только не вздумай подпевать.
Римма села рядом. Банкетка скрипнула.
Соня положила пальцы на клавиши. Выпрямила спину. Вдохнула.
И заиграла.
Звук заполнил маленькую комнату, просочился через тонкие стены, вышел в осенний двор. Не идеальный звук. С запинками, с той самой западающей клавишей. Но живой.
Римма слушала. За окном моросил всё тот же октябрьский дождь. На кухне остывал чайник. На холодильнике не было записки.
Она никуда не спешила. Просто сидела рядом с дочерью и слушала Шопена, а на стене тикали часы, отмеряя обычный субботний день. Один из тех, которые ничем не примечательны. Кроме того, что ты наконец здесь.