Утро в большом бизнес-центре начиналось с привычной суеты, но сегодня охранник на посту, молчаливо попивавший остывший чай, почувствовал что-то неладное. Когда мимо него проскользнула женщина, он, конечно, дежурно кивнул, но её лучезарная улыбка показалась ему странной: слишком уж она старалась выглядеть беззаботной. Улыбка не касалась глаз, а в движениях сквозила нервозность, будто она всё время оглядывалась на кого-то невидимого. Охранник мысленно отмахнулся от этой мысли — мало ли что творится в головах людей спозаранку. И всё же он проводил её взглядом чуть дольше, чем того требовала служба.
Примерно в то же время в кабинете директора разорвал тишину резкий звонок. Станислав Викторович, даже не взглянув на определитель номера, раздражённо снял трубку — сам звонок казался вторжением в его распланированное утро. Его голос прозвучал грубее, чем он сам ожидал, когда он рявкнул:
— Ну что ещё? Выкладывай, времени в обрез.
— Станислав Викторович, — донёсся робкий голос секретарши, которая явно боялась попасть под горячую руку. — Вы просили напомнить вам о встрече, которая назначена на десять часов. Я просто хотела убедиться, что вы не забыли.
— Да помню я всё, — отрезал директор и швырнул трубку на стол, даже не попрощавшись.
Однако его мысли блуждали далеко от рабочего расписания. Пальцы барабанили по крышке стола, выдавая тревогу, которую он тщетно пытался скрыть. Он украдкой поглядывал на часы, прикидывая, сколько времени у него осталось на то, чтобы провернуть всё тихо и без лишнего шума. Сегодня предстояло решить крайне деликатный вопрос, который требовал максимальной осторожности.
Спустя какое-то время Станислав Викторович вышел из кабинета и уверенной походкой направился в каморку уборщицы. Ему претила сама мысль о том, что придётся рыться в чужих вещах, но обстоятельства были сильнее гордости. Подойдя к двери кладовки, заваленной швабрами и старыми вёдрами, он принялся с досадой ворошить хлам, бормоча себе под нос:
— Ну и куда эта проклятая коробка запропастилась? Вечно, когда что-то нужно по-настоящему, всё прячется в самый неподходящий момент. Чёрт знает что, а не хозяйство!
Он даже не заметил, что в коридоре, за длинной портьерой, затаилась фигура — Евгения. Уборщица, которую он, впрочем, никогда не удостаивал взглядом, прижалась к стене, стараясь дышать как можно тише. Она не знала, что её испугало сильнее: сам факт того, что начальник роется в её вещах, или же внезапное предчувствие беды. Ведь она и так была у него на птичьих правах, и любое недовольство с его стороны могло стоить ей работы.
Евгения мысленно перенеслась в то время, когда её жизнь казалась более определённой. Когда-то давно они с мужем получили эту комнату в общежитии от завода как молодые специалисты и были счастливы. Теперь же от того счастья не осталось и следа: свекровь вышвырнула её из дома, из брака, из общего бизнеса, словно она была пустым местом. Пришлось ютиться в общежитии, в тесной комнатёнке с хлипким замком, который уже дважды вскрывали. Вся её жизнь уместилась в одну картонную коробку, и именно её сейчас с таким остервенением искал директор.
— Да что за бардак! — донеслось из кладовки. — Сам чёрт ногу сломит в этом свинарнике. Ну кто додумался хранить всё в таком беспорядке? А ну как я теперь найду эту чёртову коробку?
Евгения похолодела. Дверь кладовки выходила прямо в коридор, где она стояла за портьерой, и она видела, как Станислав Викторович через мгновение вышел оттуда, держа в руках именно её коробку. Сердце её бешено колотилось, но она заставила себя смотреть. Что ему от неё нужно?
Директор, ни на кого не глядя, быстро зашагал в сторону лестницы. Она, как тень, скользнула за ним, стараясь не стучать кроссовками. Он повёл себя ещё более странно: вместо того чтобы направиться в свой кабинет, он вышел через чёрный ход, минуя пост охраны, и поспешил в тёмную подворотню. Евгения не отставала, чувствуя, что сейчас приоткроется завеса над тайной. Темнота стала её союзницей, позволяя ей оставаться незамеченной.
В подворотне стоял дорогой автомобиль с включёнными фарами. Яркий свет резал глаза, но Евгения вжалась в кирпичную стену и не шевелилась. Из машины вышла её свекровь, Алла Павловна, та самая женщина, которая когда-то заявила, что невестке больше нет места в их семье. Евгения вспомнила тот унизительный день, когда муж привёз ей эту коробку в общежитие, даже не потрудившись объяснить причину развода. Он просто пошёл на поводу у матери, как телёнок на верёвке, не вымолвив ни слова. И вот теперь эта коробка снова понадобилась свекрови.
Евгения прислушалась. Разговор у машины вёлся на повышенных тонах.
— Давай деньги, — грубо потребовал Станислав Викторович. — Я из-за тебя слишком сильно рисковал, чтобы выслушивать сейчас твои сомнения. Сделал всё, как ты просила, так что плати.
— На, подавись, — голос Аллы Павловны звучал напряжённо, словно она с трудом сдерживала гнев. — Ещё неизвестно, то ли ты принёс. Ума не приложу, как эта дура могла утащить из дома самую ценную вещь. Но больше ей негде быть — я весь дом перерыла сверху донизу.
— Вечно из-за тебя одни проблемы, — проворчал Станислав Викторович. — Но разве можно держать такие вещи на видном месте? Это же не шутки.
— Ага, нашла! — воскликнула вдруг свекровь, и её голос сорвался на торжествующий визг. — Вот же оно, свидетельство о рождении. Единственное доказательство, что ребёнок не тот. Его необходимо уничтожить, и точка. Кто же знал, что мой старый любовник, от которого я родила сына, на старости лет решит оставить всё моему Никите? Да ещё и генетическую экспертизу потребует. К счастью, я уже обо всём позаботилась. Невестку вытурила, чтобы не путалась под ногами и не мешала получить наследство. Теперь осталась только эта бумажка, последняя преграда.
— А вот ещё погремушка, — Алла Павловна встряхнула старую игрушку, которая, казалось, пролежала в коробке несколько десятилетий.
Евгения онемела от изумления. Она даже не заглядывала в эту коробку уже полгода и понятия не имела, что в ней хранятся такие странные и таинственные артефакты.
От неожиданности она вздрогнула, задев плечом стоящий рядом мусорный бак. Металлический грохот разнёсся в тишине переулка. Взгляды свекрови и начальника мгновенно обратились на неё. Водитель в машине развернул фары так, что свет упал прямо на хрупкую фигурку в рабочем комбинезоне.
— Идиотка! — заорала Алла Павловна, её лицо исказилось от ярости. — Вечно ты всё портишь! Уволена немедленно!
— Вон отсюда! — подхватил босс, его глаза налились кровью. В свете фар его перекошенное лицо казалось нечеловечески жутким. — И чтобы духу твоего здесь больше не было, паршивая поломойка! Даже не мечтай о зарплате — не получишь ни копейки!
Евгении не нужно было повторять дважды. Она развернулась и бросилась бежать со всех ног. Она пролетела три пролёта лестницы, даже не чувствуя, как колотится сердце. В одном из пустующих кабинетов она быстро скинула рабочий комбинезон, натянула джинсы, футболку и ветровку, схватила свой верный рюкзачок, с которым никогда не расставалась, и вылетела через главный вход. Она понимала, что пути назад больше нет, что её уволили, лишили последнего пристанища.
Оставшись без работы, Евгения брела под мелким, противным дождём, который только усиливал ощущение тоски. Она глубоко надвинула капюшон на глаза, чтобы скрыть слёзы. Единственное, чего ей сейчас хотелось, — оказаться в тепле и безопасности, пусть даже в той самой комнате общежития с вечно пьяными соседями за стенкой. Целых полгода она терпела эти неудобства, надеясь, что муж одумается и вернётся к ней, вырвется наконец из-под гнёта своей властной матери. Но все её надежды разбивались о суровую реальность.
Когда она вошла в коридор общежития, там царила какая-то суета. Рабочие выносили мебель. Евгения хотела пройти мимо, как вдруг с ужасом узнала свой диван.
— Вы что делаете? — закричала она, бросаясь к двери своей комнаты. — На каком основании вы трогаете мои вещи?
— Ты здесь больше не живёшь, — холодно усмехнулся Никита, появившись из-за спин рабочих. В его голосе не было ни капли сожаления, лишь ледяное безразличие.
— Как это? — побледнела Евгения, не веря своим ушам. — Но у меня прописка, и половина этой комнаты — моя собственность! Ты не имеешь права меня выгонять!
— Ну уж нет, дорогуша, — он криво усмехнулся, наслаждаясь её беспомощностью. — Вот дарственная на моё имя. Ты здесь никто. Так что я воспользовался своим правом выселить тебя. И, кстати, развод уже официально оформлен. По документам нам нечего делить. А на суды ты даже не явилась, между прочим.
— Я не получала никаких повесток! — возмутилась Евгения, чувствуя, как земля уходит из-под ног.
— Ну, конечно, — он издевательски хохотнул. — Всю твою почту мне передали твои же добросердечные соседи. Всё, мне некогда. Адиос. А тебе пора на улицу — как настоящей дворняжке, хоть ты и носишь царскую фамилию. Мне не нужен пустой сосуд, который даже не способен подарить мне ребёнка. Пора уже признать, что ты провалилась как жена и как женщина. Неудачница мне не нужна.
И в тот самый миг Евгения почувствовала, что больше не хочет бороться. Она устала унижаться и что-то доказывать. Она развернулась и, не сказав больше ни слова, вышла из комнаты, оставив мужа и администрацию общежития в полном недоумении.
Дождь и пустынные улицы показались ей куда более гостеприимными, чем та комнатёнка, которую она считала своим домом. Несколько часов она бесцельно бродила по городу, пока ноги не перестали держать её. Обессиленная и опустошённая, она наконец побрела на железнодорожный вокзал. На перроне нашлась свободная скамейка. Она присела на неё, вжавшись в холодную спинку, и с облегчением отметила, что полицейские не спешат выходить из тёплого зала ожидания в серые сумерки.
Единственным её соседом оказался пожилой мужчина самого неопрятного вида. Он сидел на соседней скамье, закутанный в старые тряпки.
— Что, дочка, замёрзла совсем? — участливо спросил он, заметив, как она дрожит. — На вот, попей. У меня тут чай в термосе, ещё горячий. А есть хочешь? Горбушка есть, правда, уже чёрствая. Моим зубам её не одолеть, а тебе, молодая, в самый раз. Не стесняйся.
— Спасибо, — прошептала Евгения, и слёзы благодарности хлынули у неё из глаз. Она не ожидала такой простой человеческой заботы в этом мире. — А как вас зовут?
— Борис Владимирович, — представился мужчина. — Хотя на улице отчества не в чести. Здесь все кличут меня просто Борей. А ты, дочка, отчего же на вокзале ночуешь? Неужели свои обидели?
— Так вышло, — Евгения вытерла слёзы краем рукава, пытаясь прийти в себя. — Самые близкие люди меня предали. Если коротко, то свекровь постаралась, а супруг просто пошёл у неё на поводу. Я осталась ни с чем.
— Не у Антиповых ли ты случайно работала? — вдруг спросил бездомный, и в его глазах промелькнула искорка интереса. — А то знаю я одну Аллу Павловну. Тоже их стараниями на улице оказался.
— Да, Антиповы, — ошеломлённо подтвердила Евгения, с изумлением уставившись на незнакомца. От неожиданности она даже перестала дрожать от холода. — А у вас с ними что за история? Вы что, тоже с ними работали?
— Ничего хорошего, — вздохнул пожилой мужчина, отводя взгляд куда-то вдаль, словно вглядываясь в своё прошлое. — Знаешь, когда-то я был крупным бизнесменом, возглавлял фирму «Поиск». Солидная была контора, с большими перспективами.
— Слыхала, — буркнула Евгения, пытаясь вспомнить, где она могла слышать это название. — Но вы сказали, что были. А что случилось?
— Меня оттуда уволили и вышвырнули много лет назад, без всякого выходного пособия, — с горечью произнёс Борис Владимирович, и его голос дрогнул. — Станислав Викторович, мой бывший заместитель, постарался.
— А он — братец прихвостень той самой Аллы, — покачал он головой, и в его голосе послышалась глубокая усталость человека, уставшего бороться. — Хитрый жук, ушлый, но трус на самом деле. Сам бы ни за что не решился на ту аферу без сестрицы.
— Как это? — ахнула Евгения, переваривая услышанное. — Разве Станислав Викторович и моя свекровь — родственники? У них же фамилии разные! Хотя... из их разговора я поняла, что они близки, но чтобы быть братом и сестрой...
— Фамилии разные, а отчество одно, — напомнил ей старик, словно объясняя прописную истину. — Кстати, Стас моим заместителем был. Поначалу казался парнем толковым, перспективным, а оказалось, что слишком себе на уме. Думал только о своей выгоде.
— И как же они у вас фирму отобрали? — тихо спросила Евгения, чувствуя, что сейчас услышит что-то важное.
— Да всё совпало как-то разом, — продолжил Борис Владимирович, и его взгляд стал ещё более отстранённым. — Мы с женой тогда ребёнка ждали, и вдруг у неё обнаружили редкое осложнение. Пришлось срочно везти её в больницу на экстренные роды. Я и сына-то толком не видел — его сразу в реанимацию определили. А эта твоя свекровь тогда тоже беременная ходила. И не пожалела никого. Пока я жену по больницам таскал, они решили моей фирмой завладеть. Сначала подставили меня, будто я собрался сбежать с деньгами партнёров. Потом подстроили аварию, да такую, что человек погиб. Моя жена, узнав обо всём этом, не выдержала. Скончалась, бедняжка. А сына отправили в дом малютки, и дали ему мою фамилию.
— Вы попали в тюрьму по вине этих людей, — ахнула Евгения, потрясённая услышанным. — А что, неужели не пытались реабилитироваться, найти правду?
— Они не только бизнес захватили, — горько усмехнулся Борис Владимирович. — Деньги увели, на бумагах подделали. Это я потом узнал, что Алла Павловна на такие дела мастерица. Она ведь у меня тоже работала, в отделе кадров. Ушлая была, да пробивная. Мужа и любовника одновременно имела. Помню, все гадали, от кого же у неё мальчонка родился.
— А что было после тюрьмы? — спросила Евгения, проникаясь к своему новому знакомому всё большим сочувствием. Ей казалось, что он единственный человек, который может понять её боль.
— Дали мне за непредумышленное убийство пять лет, — вздохнул Борис Владимирович, и его голос стал ещё тише. — Да только в колонии они в десять превратились. Алла с братцем платили, чтобы меня там всячески «тесовали», как они это называли. Ну я и защищался, как мог. Срок постоянно увеличивали, находили повод. Один раз бандит после драки помер — я не убивал его, он сам нарвался. Но меня стали считать особо опасным, и вроде как отстали. Только толку-то. Вышел я — ни квартиры, ни семьи. Сын вообще неизвестно где. Я ведь вышел, когда ему уже десять лет было. Кто бы бездомному ребёнка отдал? Вот так и стал скитаться. Пробовал работать, жизнь устроить, но куда я такой нужен? В приюте жил, но там и без меня очередь желающих.
— Ох, как так-то? — ужаснулась Евгения. — Неужели совсем никакой помощи?
— Ну, может, куда-то в другое место устроиться, в дом престарелых, — задумчиво проговорил Борис Владимирович. — Только здоровье я сильно подорвал в тюрьме, да и не нужен им там старик без прописки и дома. Стоял в очереди, а толку? Так и жду двадцать лет, пока в приют попаду.
Он замолчал на мгновение, а затем прошептал, едва слышно:
— Ох, милая, поговорил вот с тобой, и сердце снова заныло. Ты прости старика, но что-то мне худо стало.
ПРОДОЛЖЕНИЕ :