— Сонечка! Соня, мама здесь, мама идёт! Открой задвижку, маленькая, ну открой!
Полина дёрнула на себя обмёрзшую раму лоджии и едва не оторвала ручку. Створка не подавалась — изнутри был накинут крючок, до которого детская рука не доставала.
За двойным, в наледи, стеклом, на перевёрнутом дощатом ящике из-под яблок сидела её семилетняя дочь. В коротенькой байковой пижаме с зайцами, босиком. На пятках уже налипли снежинки, надуло с щели в окне.
— Мам, я нечаянно, — белёсыми губами шептала Соня и почти не плакала, только мелко-мелко тряслась, прижимая к животу тряпичного слона. — Я нечаянно, мам.
— Я сейчас, ласточка, я сейчас, — Полина забарабанила в стекло ладонью, не чувствуя боли. — Кирилл! Кирилл, иди сюда быстро! Жанна! Кто-нибудь!
Из глубины квартиры донеслось шарканье. Из коридора неспешно вышел свёкр — Григорий Павлович, в полосатой пижамной куртке поверх тренировочных, с алюминиевым костылём под мышкой. Лицо красное, тяжёлое, как мокрый кирпич.
На кухне за его спиной побулькивал чайник, по радио бубнили про курс рубля, на сковородке шкворчала картошка с луком — обед готовила золовка.
— Чего разоралась-то, мать? — буркнул свёкр и оперся боком о косяк. — Соседи решат, режут кого.
— Откройте лоджию. Сейчас же.
— А чего открывать. Она там посидит, подумает, что чужие вещи руками лапать нельзя. Десять минут — не сорок. Я в её годы за разбитый графин в чулане ночь стоял, и ничего, ноги не отвалились.
— Григорий Павлович, — Полина выговаривала ровно, по слогам, потому что иначе бы захлебнулась, — у вас за окном минус четырнадцать. Откройте. Лоджию. Немедленно.
— Полина, ну ты уж не командуй в чужом доме, — из кухни выплыла Жанна, вытирая руки о фартук с подсолнухами. На запястье у неё качались тонкие позолоченные браслеты. — Папа дело говорит. Алиска моя такого бы себе не позволила. А твоя как стояла, так и стоит — пальцами тычет в сервант, всё ей надо потрогать. Слоника-то отцовского угробила. Это, между прочим, мамы покойной памятка, тридцать лет на полке простоял.
— Жанна. Открой. Дверь.
— Сейчас, разбежалась. Я ужин доготовлю и…
Полина не дослушала. ПОбежала на кухню, молоток для отбивки мяса и вернулась к лоджии. Один точный, злой удар по крючку снизу вверх — задвижка подскочила. Створка распахнулась, в комнату вломился морозный воздух, осыпая ковёр снежной пылью.
— Иди ко мне, иди, иди.
Полина подхватила дочь на руки прямо как была, в уличной ветровке, набросила ей на спину свой кардиган, прижала ледяные пятки к животу под кофтой. Соня даже не пискнула — только ткнулась лбом в материнскую шею и замерла.
— Ну ты ещё молотком моим помаши, — хохотнул из дверей Григорий Павлович. — Прям воительница. А по сути-то я прав. Ребёнок должен страх знать.
— Кирилл! — крикнула Полина в глубину квартиры. — Кирилл, ну где же ты.
Из дальней комнаты, на ходу застёгивая пуговицу на рубашке в клетку, появился муж. Высокий, сутулый, с тем самым виноватым полуразворотом плеч, который у него включался при отце автоматически.
— Полин, ну чего ты опять… Я в наушниках сидел, отчёт по нормо-часам сводил, заказчик с утра трясёт.
— Твоя дочь четверть часа на лоджии сидела. Босиком. Твой отец её туда посадил. Кирилл, ты вообще здесь живёшь, или ты сюда поспать приходишь?
— Бать, ну ты это… зачем так-то?
— А затем, сынок, — Григорий Павлович тяжело опустился на табурет у трюмо, костыль прислонил к ноге. — Затем, что вы её разбаловали до невозможности. Сегодня слоника грохнула, завтра окно высадит. Ремня вы ей не даёте, разговариваете как с взрослой. Вот пусть холодком и научится.
— Бать, ну…
— Что «ну»? Я тебя в её годы за вырванный лист из «Огонька» батей вожжами учил. И вырос — человек, а не сопля.
Полина обернулась медленно. Соня у неё на руках уже мелко дрожала, но дрожь была теплеющая, живая. На кухне противно засвистел чайник, на который никто не обращал внимания.
— Кирилл. Я отвожу Соню в ванную, греть. Ты — снимаешь чайник, потому что у меня руки заняты. И идёшь в комнату. Будем разговаривать. Все.
— Какие у нас с тобой разговоры, женщина, — обронил Григорий Павлович, не глядя. — Ты в этой квартире — гость. Захочу — съедете завтра же.
— Захотите, — отозвалась Полина, не оборачиваясь. — Очень даже захочу.
***
Переехали они к Григорию Павловичу в феврале. После операции — эндопротез тазобедренного, по квоте, в областном клиническом. Тогда Жанна за столом так и заявила:
— Ребят, у меня кабинет на двенадцать часов забит, до апреля запись. Я отца не вытяну. Извините.
— А я? — Кирилл тогда даже не поднял глаз от телефона. — Полин, ну ты в автошколе администратором сидишь, поток у тебя по записи. Возьми отпуск без содержания. На два месяца. Сонька в продлёнке посидит. А я буду мотаться, конечно.
— На два, Кирилл?
— Ну на три максимум. Бать, ну сколько ты на костылях-то?
— Сколько надо, столько и буду, — буркнул тогда Григорий Павлович. — Чай не баре.
Прошло без малого четыре. Свёкр уже ходил с тростью, в поликлинику на трамвае ездил сам. Кирилл «мотался» — Тольятти, Кинель, склад, ноутбук, наушники. А свою двушку в Кошелев-парке они сдавали посуточно через знакомую — чтобы хоть ипотеку не просрочить.
— Полин, ну ты же понимаешь, временно, — говорил Кирилл по вечерам.
— Понимаю, Кирюш.
— Ты не злись.
— Я не злюсь. Я считаю.
***
В ванной Соня сидела в тёплой воде по горло, держала перед собой тряпичного слона, чтобы не намок.
— Мам, а дед меня правда выгонит?
— Никто тебя не выгонит. Грей пятки. Шевели пальцами, давай. Раз, два, раз, два.
— А слоник этот фарфоровый — он дорогой был?
— Не знаю, маленькая.
— Я просто хотела посмотреть, что у него на пузе написано.
— Я знаю.
Полина закрыла глаза на секунду. На секунду — потому что больше нельзя было. В коридоре уже звучали шаги Кирилла, и Жанна на кухне снимала с огня сковородку, и Григорий Павлович громко, демонстративно постукивал костылём по паркету, выходя из своей комнаты.
— Соня. Послушай меня. Из ванной не выходи, пока я не приду. Поняла?
— Поняла, мам.
Щёлкнул маленький латунный шпингалет. Полина выпрямилась перед зеркалом, провела ладонями по лицу. Из зеркала на неё смотрела женщина с растрёпанными тёмными волосами, без помады на губах, с красным пятном на скуле — там, где впилась задвижка, когда она отбивала створку.
— Ну хорошо, — сказала она зеркалу. — Хорошо.
На кухне сидели уже втроём — свёкр во главе стола, Жанна по правую руку, Кирилл по левую, ссутулившись. Картошка на сковородке остывала и схватывалась бледной плёнкой.
— Полин, ну садись, — миролюбиво кивнул Кирилл. — Давай нормально поговорим. Без эмоций.
— Без эмоций — это к стоматологу, Кирилл. А мы сейчас будем с эмоциями.
— Опять цирк, — Жанна откинулась на спинку стула, скрестила руки. — Слушай, ну ты пойми. Папа после операции, нервный. У него фантомные боли, давление скачет. Ну прикрикнул, ну пугнул. Жива девка, не отморозила ничего. А ты в драму ударяешься, как будто мы тут её пытали.
— Жанна. Когда ты последний раз сама вставала к отцу ночью, чтобы помочь до туалета дойти?
— Я работаю.
— Я тоже работала. До тех пор пока твой брат не сказал «возьми отпуск без содержания». Сколько раз ты за эти четыре месяца сюда ночевала?
— Я не обязана отчёт давать.
— Не обязана. А я тогда не обязана терпеть, когда твой отец моего ребёнка на мороз сажает за разбитую безделушку.
— Безделушку! — Григорий Павлович пристукнул тростью. — Эту «безделушку» мне Раиса в семьдесят восьмом году привезла из Гжели. Тридцать лет на серванте простоял, ни одна сволочь не тронула. А эта пришла и…
— А эта, — Полина перебила ровно, — ваша родная внучка. Семь лет. Тридцать пять килограммов. И я, Григорий Павлович, четыре месяца молча выливаю за вами утку, отпариваю вашу повязку, варю вам кашу без соли и без сахара, потому что у вас и диабет, и почка одна. Я ни разу не пикнула. Но сегодня вы перешли черту.
— Ты в моём доме черты будешь рисовать, что ли?
— В вашем. И ровно поэтому мы из вашего дома уезжаем сегодня.
— Полин, — задёргался Кирилл, — ну подожди. Куда вы поедете, у нас же квартиросъёмщики до пятого числа…
— Найду где. У Наташки на Безымянке диван есть. У моей мамы в Сызрани комната. В хостеле, в конце концов. Главное — не здесь.
— Беги-беги, — буркнул свёкр и потянулся к пачке «Балканской звезды». — Скатертью. Без тебя справимся.
— Справитесь, — Полина кивнула. — Кстати о «справимся». Кирилл, иди сюда. Возьми вот эту папку.
Из своей сумки, висевшей на спинке стула, она достала пухлую серую папку на резинке. Положила перед мужем. Жанна вытянула шею. Григорий Павлович — впервые за вечер — отвёл глаза.
— Что это?
— Открой и читай. Вслух.
— Полин, я…
— Вслух, Кирилл.
Кирилл щёлкнул резинкой. Из папки веером выехали бумаги — распечатки, скриншоты, выписки. Он взял верхний лист.
— «Уведомление о наличии просроченной задолженности… ПАО „Совкомбанк“… на имя Цыганкова Григория Павловича… сумма основного долга — сто восемьдесят семь тысяч…» Полин, это что?
— Дальше.
— «Альфа-Банк… кредитная карта… просрочка девяносто восемь дней… двести двадцать четыре тысячи»… «Тинькофф… кредит наличными… сто пятьдесят»… Бать, это что такое?
Свёкр молчал. Костяшки его руки на трости были не белые, не серые — обыкновенные старческие, в пигментных пятнах. Просто сжаты до скрипа кожи.
— Кирилл, — Полина говорила всё так же ровно, — переверни ещё несколько страниц. Там скриншоты.
— «1xСтавка»… «Хоккей. КХЛ. Сибирь — Авангард. Ставка — пятьдесят тысяч»… «Футбол. РПЛ»… «Теннис»… Бать. Бать, ты что, в букмекерке играешь?
— Не твоё собачье дело, — наконец отозвался Григорий Павлович. — Это мои деньги, я как хочу.
— Какие ваши деньги? — вмешалась Полина. — У вас пенсия двадцать две тысячи. Алименты от Раисы Степановны вы не получаете. Из чего вы играете? Из кредитов, которые на вас же и висят. Это, во-первых. А во-вторых…
Она вытащила из-под папки ещё один лист. Положила перед Жанной.
— А это твоё, дорогая. «Карта рассрочки „Халва“, поручитель — Цыганков Григорий Павлович, сумма — триста двадцать тысяч». Шуба, диван, айфон, посудомойка. Я случайно увидела, когда забирала отцову почту. Ты на отца поручительство оформила в марте. Когда он лежал после операции, под трамадолом, и подписал бы что угодно.
— Это… это не то, что ты думаешь, — Жанна выпрямилась. — Мы договорились с папой.
— С отцом, у которого один кредит уже в суде.
Кирилл медленно положил скриншоты на стол. Поднял глаза на сестру, потом на отца.
— Жан. Ты подписала папу под триста тысяч?
— Кирюш, ну я же отдаю!
— А кредиты на букмекерку — это тогда что? Это, получается, я ему отдаю. Полин… подожди. Полина, а откуда у тебя выписки? Это же банковская тайна.
— Это уведомления из банков, заказными письмами на этот адрес. Они приходят сюда на адрес заказными письмами. Я их полгода вынимаю из ящика, потому что Григорий Павлович попросил «сыну пока не показывать». В обмен на что — я молчу, а он сам разберётся. И каждый месяц я с зарплаты — со своей зарплаты, Кирилл, не с нашей семейной — кидаю минимальный платёж на одну из его карт, чтобы не дошло до суда. Сорок восемь тысяч в феврале. Тридцать две в марте. Двадцать девять в апреле. Я тебе сейчас по чекам всё подниму, если хочешь.
В кухне стало очень тихо. Только в комнате у Сони из крана капала вода в наполненную ванну — кап, кап, кап.
— Это, значит, поэтому у нас на Сонин день рождения «Аквапарк» в Тольятти отменили, — медленно сказал Кирилл. — Я тогда подумал — ну, у Полины премию срезали. А ты просто опять за бать заплатила.
— Опять, Кирилл. Опять.
— Папа.
Григорий Павлович не ответил. Сидел тяжело, дышал ртом, держался обеими руками за набалдашник трости. Жанна суетливо подсела к нему, тронула за плечо:
— Пап, ты как? Тебе плохо? Кирюш, дай тонометр, в комоде верхний ящик.
— Жанна, — Полина не повысила голоса, — не строй из себя медсестру. Манжета вон висит. Ты три раза в неделю мимо неё проходишь.
— Да что ты вообще к нам привязалась! — Жанна вскинулась. — Не нравится — съезжай, никто не держит! Папа сам со всем разберётся, без твоих подачек!
— Сам разберётся, — кивнула Полина. — Очень хорошо. Тогда последнее. Кирилл, посмотри в самом конце папки.
Кирилл, не отрывая взгляда от отца, на ощупь нашарил последний лист.
— «Заявление в ОП №… Самары… по факту оставления в опасности малолетнего ребёнка…» Полин, ты что, в полицию написала?
— Не отправила пока. Написала. Лежит. Если Григорий Павлович ещё раз — один раз, Кирилл, — поднимет на Соню голос, или закроет её где-нибудь, или ремень с гвоздя снимет, как он сегодня грозился, — это заявление уходит к участковому Алёхину, и приходят с проверкой по сто двадцать пятой и сто пятьдесят шестой статьям. Я ясно говорю?
— Да ты!.. — задохнулся свёкр.
— Я ясно говорю, Григорий Павлович?
Старик не ответил. Только тяжело махнул рукой — то ли отгоняя, то ли соглашаясь.
***
Полина собирала их с Соней вещи в коридоре. Складывала в большую клетчатую сумку — ту самую, с которой они переезжали сюда четыре месяца назад. Соня в пуховичке поверх пижамы стояла у двери, прижимала к груди слона и портфель с прописями.
— Мам, а мы куда?
— К бабе Лиде на Безымянку. Помнишь её? У неё кот Тимофей.
— Помню.
Кирилл вышел в коридор. Постоял. Снял с вешалки свою куртку.
— Куда ты собрался? — окликнула Жанна из кухни.
— С ними.
— Кирюш, ну хоть ты не…
— Жан, — Кирилл говорил тихо, в пол, — я сорок месяцев — то есть всю Сонькину сознательную жизнь — делал вид, что батя у нас «строгий, но справедливый». Сегодня я в наушниках сидел, пока мою дочь на лоджии морозили. Я с этим жить не смогу, понимаешь? Мне утром в зеркало смотреть будет тошно.
— А отец? Он один останется, у него протез, давление…
— Отец, — Кирилл выдохнул, — пусть позвонит тебе. Ты же родная дочь. Ты возьми отпуск без содержания. На четыре месяца. Попробуй.
Григорий Павлович из кухни не вышел. Только звякнула рюмка о стекло графина.
Дверь хлопнула. Старый, ещё советского образца, замок щёлкнул два раза.
Прошло восемь месяцев.
В Кошелев-парке, в их двушке, было тихо — не «по-домашнему», не «уютно», просто тихо, как бывает в комнате, из которой никто не торопится выйти. Полина сидела на кухне, ноги в шерстяных носках, перед ней — кружка чая и стопка квитанций. Не свёкровых. Своих. На своё имя. На свою квартиру.
— Мам, — Соня заглянула из коридора, — у меня по математике четыре. Юлия Сергеевна сказала, я молодец.
— Ты молодец и без Юлии Сергеевны. А с ней — тем более.
— А пап скоро?
— Сказал, в семь. Заедет за хлебом.
Кирилл ушёл с обзвонов на склад, старшим. Денег чуть меньше — нервов чуть меньше. По субботам втроём в «Аквапарк», в тот самый, в Тольятти. Соня уже плавала без нарукавников.
Григорий Павлович позвонил один раз — в августе.
— Сын. Тут это… приставы приходили. Описали диван и телевизор. По мировому суду, участок тридцать восемь.
— Бать, я в курсе. Мне Жанна писала.
— Жанна с Алиской уехала к матери в Чапаевск. Со мной не разговаривает. Поорала и хлопнула дверью. У меня… ну, в общем, не особо.
— А как ты хотел, бать.
— Я не жалуюсь. Я так. Чтоб ты знал.
Кирилл вышел тогда на лестничную клетку, чтобы Соня не слышала.
— Бать. Слушай сюда. Я тебе раз в месяц буду перекидывать на лекарства. Пять тысяч. Больше — нет. И к Соне ты не подходишь. Захочешь увидеть — звонишь сначала Полине. Она решит. Понял?
— Понял.
— Точно понял?
— Понял я, Кирюш. Не глухой пока.
Больше он не звонил. В октябре пришла бумажная открытка от Жанны — с извинениями, кривовато от руки. Полина прочитала, сложила и убрала в ту же серую папку. На резинку.
— Зачем хранишь? — спросил Кирилл вечером.
— Чтобы помнить, как было. Я не злопамятная, Кирюш. Я просто памятливая. Это разные вещи.
Кирилл хмыкнул, обнял её сзади, ткнулся подбородком в макушку.
— Слушай, — сказал он. — А если бы Сонька тогда слона этого не уронила?
— Уронила бы что-нибудь ещё. Через неделю, через месяц. У таких всегда найдётся, за что внука на мороз поставить.
— Не за что. Для чего.
— Да. Для чего.
За окном валил мокрый снег — такой же, как тот, что налипал зимой на Сонины пятки. Только теперь всё было в порядке.