— Андрей, ты слышишь, что я говорю? Она выставила меня за дверь! Как собаку, прямо на мороз! — голос в трубке срывался на визг, слова перекрывали друг друга.
— Мам, я на совещании. Не могу сейчас, — голос сына звучал глухо и раздраженно, будто он говорил через вату.
— Какое совещание, Андрей! Она забрала мои ключи! Я в тапках стою в подъезде! Ты слышишь меня вообще?
Трубка молчала. Не совсем молчала, там было что-то, какой-то далекий шум, чьи-то приглушенные голоса, может, кашель, может, скрип стула, и именно этот фоновый шум бесил Галину Петровну больше всего. Он означал, что сын там, рядом с людьми, что он живой и здоровый, что у него есть совещание, есть жизнь, есть всё, а у неё сейчас только холодный бетонный пол под тапками, сквозняк из щели под входной дверью подъезда и закрытая дверь квартиры номер восемнадцать прямо перед носом.
— Андрей!
— Мам, я перезвоню. Всё нормально будет.
— Как нормально, как нормально будет, если я стою здесь...
Гудки. Он сбросил.
Галина Петровна опустила телефон марки «Восход» и посмотрела на него, как смотрят на человека, который только что плюнул в лицо и сделал вид, что ничего не было. Телефон был старый, с треснутым углом экрана, она всё собиралась отдать его в ремонт, да всё руки не доходили. Теперь она смотрела на эту трещину и думала, что вот так же и жизнь, идёт себе, идёт, а потом раз, и трещина, и уже ничего не склеить.
Она набрала его снова.
Гудок. Второй. Третий. Сброс.
Снова набрала.
Сброс.
В груди что-то сжалось, не сердце, нет, что-то пониже, под рёбрами, что-то тугое и горячее, что поднималось вверх по горлу и грозило выйти криком. Галина Петровна сделала шаг к двери и нажала на звонок. Длинно. Потом ещё раз. Потом ещё.
За дверью была тишина.
— Ирина! — она постучала костяшками пальцев, негромко пока, ещё сдерживаясь. — Ирина, открой немедленно! Это смешно, я же не чужая!
Тишина.
Галина Петровна прислонилась спиной к стене напротив двери и огляделась. Подъезд был ей знаком до последней трещины на штукатурке, до каждого пятна на кафельном полу, она сюда ходила два раза в неделю последние семь лет, с тех пор как Андрей с Ириной купили эту квартиру. Семь лет. Она помнила, как здесь пахло свежей краской, когда они только въехали, как потом появилась коляска у стены, коляска с Алисой, огромная, как маленький космический корабль. Теперь коляски давно нет, Алисе десять лет, и вот Галина Петровна стоит в подъезде в домашних тапках с синими цветочками и не может попасть домой, потому что это не её дом. Это никогда не было её домом.
Мысль была неприятная, острая, как заноза, и Галина Петровна от неё отмахнулась.
Она снова позвонила в звонок. Потом ещё раз. Потом начала стучать открытой ладонью, сначала в ритм, потом просто так, без ритма, только бы не стоять в этой тишине.
— Ирина, я слышу, что ты там! Ты думаешь, я не знаю, что ты там! Открой сейчас же!
Ничего.
— Ладно! Ладно, стой! Думаешь, я не найду, что делать? Я сейчас всех соседей подниму! Весь дом! Пусть все знают, как ты свою свекровь выставляешь!
И она начала стучать в соседние двери. Сначала в семнадцатую квартиру, потом в девятнадцатую, громко, не таясь, уже без стеснения, потому что стыд куда-то ушёл, растворился в этом холодном подъездном воздухе, который тянул снизу и забирался под ситцевый халат, надетый поверх домашнего платья.
Из семнадцатой квартиры вышла женщина лет семидесяти в байковом халате и с бигуди на голове. Это была Зинаида Марковна с третьего этажа, Галина Петровна знала её в лицо, они иногда здоровались в лифте.
— Что случилось? — Зинаида Марковна смотрела настороженно, оглядывая Галину Петровну с головы до ног.
— Невестка выставила! Ключи забрала! Вот, в чём стояла, в том и выгнала! — Галина Петровна сама слышала, как голос у неё звенел, как разбитая чашка, высоко и некрасиво, и не могла ничего с этим поделать. — Вы слышите? За то, что я у внучки планшет убрала! У ребёнка! Глаза портит, сидит целыми днями в этой машинке, а мне не разрешают слова сказать! Это мой сын! Это моя семья!
Зинаида Марковна кивала, но как-то неопределённо, и в глазах у неё был не гнев в защиту Галины Петровны, а что-то другое, что-то похожее на осторожность.
— Может, всё же поговорить сначала тихо, — начала она.
— Я пятнадцать лет тихо говорю! — Галина Петровна махнула рукой. — Хватит! Хватит тихо!
И снова повернулась к двери восемнадцатой квартиры.
— Ирина! Слышишь? Соседи уже смотрят! Открывай!
Замок щёлкнул.
Дверь открылась.
Ирина стояла на пороге. На ней были чёрные домашние брюки и серая водолазка, волосы собраны на затылке небрежным узлом, ни одна прядь не выбивалась. Лицо у неё было спокойное, может, даже слишком спокойное, как поверхность воды перед тем, как под ней что-то шевельнётся. Галина Петровна видела её такой и раньше, это было самое неприятное выражение из всех, что Ирина умела надевать, потому что с криком или слезами было бы проще, а это лицо было, как закрытая ставня.
— Ирина, слава богу, наконец-то! — начала Галина Петровна. — Это уже переходит все границы, ты понимаешь? Я пришла к внучке, я принесла пирожки, я, может, специально ехала через весь город, а ты...
Ирина шагнула вперёд.
Галина Петровна не успела договорить.
Удар пришёлся точно в переносицу, короткий, без замаха, кулак с плотно сжатыми пальцами, и Галина Петровна не поняла сначала, что произошло, только в голове что-то вспыхнуло белым, ноги подломились сами, и она оказалась на полу, на холодном кафеле, и очки её куда-то полетели, и она не видела теперь ничего толком, только размытые пятна, светлое пятно двери, тёмное пятно Ирины, и что-то тёплое текло по верхней губе, солёное, она потрогала пальцем и поняла, что это кровь.
Было тихо.
Такая тишина, какой не бывает в подъезде, ни звука из-за дверей, ни шагов сверху, только Зинаида Марковна где-то сзади охнула, приглушённо, будто прижала руку ко рту.
— Боже мой, — выдохнула Зинаида Марковна.
Галина Петровна сидела на полу и пыталась сообразить. Нос горел, не резко, а нарастающе, как будто внутри разгорался небольшой, но упорный огонь. В глазах плавало. Она провела рукой по кафелю вокруг себя, нашарила очки, надела их, дужка была погнута, левое стекло треснуло, но видеть стало лучше, и теперь она увидела Ирину.
Ирина стояла и смотрела на неё вниз. Не торжествующе, не с радостью, даже не с облегчением. Просто смотрела, спокойно и прямо, как смотрят на задачу, которую только что решили.
— Ты... — начала Галина Петровна, и голос не слушался, он был чужой, маленький, не тот, который она только что использовала для крика. — Ты ударила меня.
— Да, — сказала Ирина.
— Ты понимаешь, что это... что я сейчас вызову полицию...
— Вызывай, — сказала Ирина так же ровно.
И тут Галина Петровна заплакала. Не от боли, хотя нос болел, и кровь всё шла, она зажала его ладонью, но слёзы пошли не от этого. Они пошли от того, что стало вдруг ясно, и эта ясность была невыносимой, как яркий свет после темноты, она пришла из ниоткуда и ударила сильнее, чем кулак. Семь лет. Семь лет она приходила в этот дом, приносила пирожки, учила Алису правильно чистить зубы, следила, чтобы ребёнок не сидел перед экраном слишком долго, всё это правильно, всё это для дела, и вот результат. Она сидит на полу в подъезде в тапках с синими цветочками и вытирает кровь с лица.
— Мне нужно встать, — сказала она.
Ирина не протянула руку. Просто отошла чуть в сторону, давая место.
Галина Петровна встала, держась за стену. Ноги держали, голова немного кружилась, но держали. Она выпрямилась, насколько могла, поправила очки с треснутым стеклом и посмотрела на невестку.
— Что ты вообще о себе думаешь, — сказала она, и это не был вопрос.
— Я думаю о себе достаточно, — ответила Ирина. — Впервые за много лет — достаточно.
— Андрей узнает...
— Сейчас узнает. — Ирина посмотрела на телефон в руке Галины Петровны. — Позвони ему. Громкая связь. Здесь.
Галина Петровна не двинулась.
— Я сказала, позвони, — повторила Ирина, и в голосе не было угрозы, была только констатация, ровная и плотная, как стена.
— Ты не будешь мне указывать...
— Галина Петровна. — Ирина произнесла это имя так, что оно прозвучало как последнее предупреждение. — Либо ты звонишь сейчас, либо я вызываю полицию сама. Выбирай.
Зинаида Марковна переминалась у своей двери. Она явно хотела уйти и не уходила, потому что что-то в ней, человеческое, обычное, не позволяло закрыть дверь и оставить пожилую женщину с кровью на лице одну в подъезде с невесткой, которая только что её ударила.
Галина Петровна смотрела на Ирину. Ирина смотрела на Галину Петровну. Между ними было два метра, погнутые очки и семь лет всего, что нельзя было высказать вслух на семейных ужинах.
Галина Петровна набрала Андрея.
На этот раз он взял трубку после третьего гудка.
— Мам, я же сказал...
— Андрей, — перебила Ирина, и голос её был ровным и чётким, — это я. Поставь на громкую. У тебя там совещание? Пусть слышат.
Короткая пауза.
— Ира? Что... что происходит?
— Громкую, Андрей.
Шорох. Потом голос стал объёмнее, чуть более далёким, значит, он включил.
— Слушаю, — сказал он осторожно.
— Хорошо. — Ирина скрестила руки на груди. — Сейчас ты услышишь несколько вещей, и я хочу, чтобы ты их услышал не один раз, а сразу правильно, чтобы потом не было разговора, что ты не знал или что я неправильно объяснила.
— Ира, ты что... мама там стоит, объясни мне сначала, что...
— Мама стоит, — согласилась Ирина, — с кровью на лице, потому что я её ударила. Это первое, что ты должен знать.
Пауза.
Долгая.
Такая долгая, что Зинаида Марковна снова тихонько охнула.
— Ты... что? — голос Андрея изменился, стал острее, ближе. — Ира, ты сказала, что ты её...
— Да. Она стояла в подъезде и кричала на весь дом уже минут пятнадцать. Она стучала в соседние двери. Она пришла без предупреждения и забрала у Алисы планшет «Дружок», который мы купили ей на день рождения, пока я была на кухне. Алиса плакала. Я попросила её уйти. Она отказалась. Я попросила снова. Она начала кричать. Я выставила её за дверь и закрыла её. Она продолжала кричать и стучать. Я открыла дверь и ударила её. Теперь ты в курсе.
— Ира, подожди, это... это же уголовное...
— Возможно. — Ирина не шелохнулась. — Но сейчас меня интересует другое. Сейчас я буду говорить, а ты будешь слушать. Договорились?
Галина Петровна стояла с телефоном в вытянутой руке, и кровь на лице уже чуть подсохла, она чувствовала, как она стягивает кожу над губой, и не могла ничего сделать, потому что если она опустит руку с телефоном, она прервёт этот разговор, а Ирина смотрела на неё в упор, и в этом взгляде был очень чёткий сигнал, не угроза, нет, что-то хуже, что-то похожее на полное отсутствие страха.
— Андрей, ты слышишь меня? — снова сказала Ирина в сторону телефона.
— Слышу, — ответил он тихо.
— Пять лет назад твоя мать назвала меня Поленом. Ты был рядом. За столом. На твой день рождения. Она сказала это соседке, которую вы позвали, тётке Вале, шёпотом, но в маленькой кухне шёпот слышно, ты это знаешь. Она сказала, цитирую, «Андрюша у меня живой, весёлый, а Полено это его рядом сидит и молчит». Ты засмеялся. Помнишь?
Молчание.
— Я хочу услышать, помнишь или нет.
— Ира, это было давно...
— Помнишь или нет, Андрей. Да или нет.
— Да, — сказал он, совсем тихо.
— Хорошо. — Ирина кивнула, как будто поставила галочку в каком-то списке, который держала в голове. — Дальше. Когда мы переезжали в эту квартиру, мои родители подарили нам сервиз. Белый, с синей каёмкой, на двенадцать персон. Мама везла его из другого города, в руках, в поезде. Через месяц после переезда я обнаружила, что сервиза нет. Ты сказал, что он был некрасивый и мама его выбросила. Я спросила твою маму. Она сказала, что не помнит никакого сервиза. Ты помнишь этот разговор?
— Ира...
— Помнишь?
— Да.
— И ты не сказал ей ничего. Ты сказал мне, что нужно жить дальше и не цепляться за вещи. Это твои слова. «Не цепляться за вещи». Сервиз, который мама везла в руках через полстраны. Хорошо. Пойдём дальше.
Галина Петровна стояла и слушала. Рука с телефоном устала, она переложила его в другую руку, нос пульсировал, и в голове медленно складывалась картина, которую она не хотела видеть, потому что в ней было что-то неправильное, что-то, что переворачивало привычный порядок вещей с ног на голову, и она всё пыталась понять, где именно Ирина врёт, потому что она точно где-то врёт.
— Два года назад, — продолжала Ирина, и голос её по-прежнему не поднимался и не опускался, оставался на одной линии, ровной и холодной, как зимний горизонт, — ты привёл ко мне свою маму, когда я лежала с температурой тридцать девять. Ты сказал, что она поможет по дому. Вместо этого она три часа рассказывала мне, почему я неправильно воспитываю Алису, почему у меня грязно под кроватью, и спросила, знает ли моя собственная мать, что из меня вышло «такое вот». Ты ушёл на работу и вернулся в девять вечера. Когда я тебе рассказала, ты сказал, что я, наверное, что-то перепутала, потому что у меня была температура.
— Ира, мама не...
— Андрей. — Голос Ирины стал на полтона тише, и от этого стал более весомым. — Не надо. Ты её не защищаешь. Ты себя защищаешь. Потому что если ты признаешь, что это всё было, то придётся признать, что ты это видел и молчал. Семь лет молчал. Не надо.
Пауза.
Андрей не ответил.
Зинаида Марковна у стены пошевелилась, достала откуда-то из кармана халата платочек и зажала его в руке.
— И последнее, — сказала Ирина. — Три месяца назад ты пообещал, что мы пригласим моих подруг на Алисин день рождения. Я позвала Наташу и Свету. Накануне вечером приехала твоя мать и сказала, что дети должны праздновать с роднёй, а не с чужими тётками. Ты позвонил Наташе и сказал, что мы переносим. Ты сделал это не со мной, без меня. Алиса потом спрашивала, почему тётя Наташа не пришла. Я не знала, что ей ответить.
Теперь Галина Петровна почувствовала, как что-то в ней сдвинулось. Не раскаяние, нет, до этого было ещё далеко, очень далеко, но что-то похожее на понимание того, что Ирина говорит всё это не для соседей и не для неё, а для Андрея, и только для Андрея, и что эти слова сейчас летят через пространство прямо к нему, к тому человеку, который сидит где-то в своём офисе на совещании и слушает вот это всё.
— Андрей, — сказала Ирина, — я не буду больше. Понимаешь? Не буду больше делать вид, что всё нормально. Не буду улыбаться и варить борщ, когда она приходит без приглашения. Не буду молчать, когда она берёт Алисины вещи без спроса. Не буду объяснять Алисе, что бабушка «просто такой человек». Это не просто такой человек. Это человек, который семь лет делает из меня ничто в моём собственном доме, и ты ей в этом помогаешь.
— Ира, ты сейчас... ты сейчас преувеличиваешь...
— Нет. — Слово упало, как камень. — Я семь лет преуменьшала. Теперь я называю вещи своими именами.
Галина Петровна открыла рот. Потом закрыла. Потому что внутри снова поднималось что-то горячее, уже не злость, злость куда-то ушла, на её месте было что-то другое, похожее на страх, только не тот страх, который бывает от темноты или высоты, а другой, тихий и очень личный, страх человека, который вдруг видит, что дорога, по которой он шёл, не туда вела.
— Андрей, — сказала Ирина, и тон её слегка изменился, стал ещё тише и ещё чётче, — теперь слушай главное. Ты сейчас едешь сюда. Не после совещания. Сейчас. И ты делаешь выбор. Либо ты разговариваешь со своей матерью и устанавливаешь правила, которые я тебе продиктую, нормальные правила, приходить по звонку, не брать чужие вещи, не кричать в моём доме, не отменять моих договорённостей без моего ведома, либо я собираю Алису и ухожу. Не насовсем, может быть, но уходу. И подаю на развод. И буду добиваться, чтобы Алиса жила со мной. И у меня есть основания, Андрей, потому что у меня семь лет копилось, и я записывала. Не специально копила, нет, просто... записывала. В блокнот. Даты. Слова. Суммы. Когда она взяла деньги из моего кошелька и сказала, что не брала. Когда она сказала Алисе, что мама готовит «невкусно, зато дёшево». Всё записано. Ты понимаешь, что я говорю?
Тишина из телефона была плотная, живая.
— Андрей, — повторила Ирина.
— Я слышу тебя, — сказал он наконец.
Голос у него был другой. Не тот, которым он разговаривал с матерью, не тот, которым он говорил с совещания через вату. Другой. Тихий. Немного потерянный.
— И что ты мне ответишь? — спросила Ирина.
Пауза.
Длинная, как коридор, в конце которого ещё не видно ни одной двери.
Галина Петровна смотрела на телефон в своей руке. Экран светился. Где-то там, в маленьком динамике, её сын молчал, и в этом молчании было что-то, чего она не умела прочитать, или не хотела читать, или читала и не верила тому, что видела.
— Андрей, — не выдержала она, и голос у неё дрогнул, что-то в нём сломалось, как та дужка на очках, пополам и криво, — Андрей, сынок, ты слышишь меня? Это твоя мать. Я стою тут в тапках, у меня кровь идёт, она ударила меня, твоя жена, ты понимаешь, что это...
— Мам, — сказал он.
Одно слово.
И в этом одном слове было столько всего, и усталость, и что-то похожее на жалость, только не к ней, а к себе, или ко всем сразу, и что-то ещё, что она не сумела опознать сразу.
— Мам, я перезвоню тебе.
— Ты что, ты...
— Я перезвоню.
— Андрей!
Но он уже не говорил. Он не сбросил, нет, просто замолчал, и она слышала этот фон, те же далёкие голоса, тот же скрип стула, только тише, и было непонятно, он всё ещё там или нет.
Ирина смотрела на неё.
— Всё сказано, — произнесла она спокойно. — Можешь уходить.
— Куда, — выдохнула Галина Петровна, и это тоже не было вопросом.
— К себе домой. У тебя есть квартира. У тебя есть ключи от неё. Я забрала только свои, от этой квартиры.
— Ты... — Галина Петровна почувствовала, как у неё задрожали руки. Не от холода, от чего-то внутреннего, что искало выхода и не находило. — Ты думаешь, я не знаю, что ты делаешь? Ты думаешь, я не вижу, как ты настраиваешь его против меня? С самого начала, с первого дня! Он был другим до тебя, ты понимаешь? Другим! Он приезжал ко мне каждую неделю, он звонил каждый день, а ты...
— Ему сорок пять лет, — сказала Ирина.
— Что?
— Андрею сорок пять лет. — Ирина произнесла это без интонации, как будто называла цифру из справочника. — Он не ребёнок. Никто его не настраивал. Он сам делал выбор. Каждый раз.
Галина Петровна молчала.
Где-то наверху, на четвёртом или пятом этаже, хлопнула дверь. Послышались шаги, кто-то шёл к лифту, и оба человека в подъезде замерли на секунду, как замирают звери, почуявшие чужого.
Лифт приехал, двери открылись, закрылись, уехал вверх.
— Мне нужно умыться, — сказала Галина Петровна. Кровь уже почти не шла, но на лице она чувствовала её, засохшую, жёсткую, и она не хотела идти по улице вот так, это было почему-то важно именно сейчас.
Ирина помолчала секунду.
— Хорошо, — сказала она. — Зайди, умойся. И уйди.
Они прошли в квартиру молча. Галина Петровна не смотрела по сторонам, хотя всё тянуло смотреть, проверить, всё ли на месте, как стоят стулья, не переставили ли полку в коридоре, но она заставила себя смотреть только вперёд. Прошла в ванную.
Увидела себя в зеркале.
Очки набекрень, левое стекло с трещиной, через которую мир раздваивался. Нос распух, переносица красная, почти лиловая. Под ноздрями засохшая бурая полоска. Халат помялся. Волосы растрепались.
Она стояла и смотрела на эту женщину в зеркале и думала, что эта женщина выглядит так, будто пришла из другой жизни и не знает, что ей здесь делать. Не старая и не молодая. Не правая и не виноватая. Просто стоит.
Она открыла кран, намочила руки, прижала их к лицу. Вода была прохладная. Она смотрела, как бурые разводы уходят в слив, медленно, по кругу.
В ванную никто не вошёл. Никто не спросил, как она.
Она закрыла кран, взяла висевшее на крючке полотенце и вытерлась. Полотенце было голубое, с маленьким якорем у края, она помнила, что покупала такие сама, давно, когда Андрей только переехал, она тогда привезла целый пакет всяких мелочей, полотенца, подставки, занавеску для душа, всё покупала сама, потому что у них с Ириной тогда ещё не было ничего, только диван и коробки.
Она повесила полотенце обратно.
Вышла из ванной.
В коридоре стояла Алиса.
Девочка смотрела на неё молча, из-за косяка комнатной двери. Светлые волосы немного спутаны, большие серые глаза. Она была в пижаме с маленькими звёздами и держала обеими руками планшет «Дружок», прижав его к груди, как будто защищала или как будто сама боялась, что его снова заберут.
— Алиса, — сказала Галина Петровна, и голос вышел тихим, непохожим на все предыдущие голоса этого вечера.
Девочка не ответила.
— Иди к себе, — сказала из кухни Ирина, не повышая голоса.
Алиса исчезла за дверью. Тихо, без слова, без хлопка.
Галина Петровна стояла в коридоре одна, в тапках с синими цветочками, с погнутыми очками и пустыми руками.
Ирина вышла из кухни и встала у входной двери. Молча. Этого было достаточно.
Галина Петровна надела пальто, которое висело здесь же, на вешалке, хорошо хоть успела его повесить, когда пришла, это было первое, что она сделала по привычке, с порога сразу на вешалку, хоть что-то знакомое. Застегнулась. Взяла сумку.
— Ирина, — сказала она у двери, и не могла понять сама, чего хотела от этого слова.
— Я всё сказала, — ответила Ирина.
— Ты ударила меня.
— Да.
— Ты не раскаиваешься.
Ирина посмотрела на неё. Не холодно, не горячо. Просто посмотрела.
— Нет, — сказала она.
Галина Петровна вышла.
Дверь закрылась. Замок щёлкнул.
В подъезде Зинаида Марковна всё ещё стояла у своей двери. Теперь без платочка, просто стояла и смотрела. На лице у неё было выражение человека, который случайно оказался свидетелем чего-то, что его не касается, и не знает теперь, как правильно себя вести.
— Вам нужна помощь? — спросила она негромко.
Галина Петровна подумала. Странно, но вопрос застал её врасплох, именно этот вопрос, такой простой. Она привыкла, что ей задают другие вопросы. Что она сказала не так, что сделала не то, почему не позвонила сначала. А «вам нужна помощь» было неожиданным. Почти непривычным.
— Нос болит, — сказала она наконец, немного растерянно.
— Может, скорую вызвать? — Зинаида Марковна смотрела участливо.
Дверь восемнадцатой квартиры открылась снова.
Ирина вышла, остановилась на пороге и посмотрела на Зинаиду Марковну.
— Если хотите вызвать бригаду, — сказала она ровно, — вызывайте психиатрическую. Это будет полезнее.
Зинаида Марковна ахнула. Потом зажала рот рукой. Потом посмотрела на Галину Петровну, потом на Ирину, и не знала, что сказать, и не говорила ничего.
Ирина вернулась в квартиру.
Дверь снова закрылась.
Галина Петровна не двинулась с места. В руках был телефон, она смотрела на экран. Звонок с Андреем всё ещё висел, не сброшенный, и в верхней строчке мигало время, оно шло, оно всё шло вперёд, оно не останавливалось.
Она посмотрела на эти цифры и поняла, что Андрей всё ещё там. Что он слышал. Всё слышал, и то, что говорила Ирина, и то, что говорила сама Галина Петровна, и то, что сказала Ирина напоследок. Про психиатрическую бригаду.
Она поднесла телефон к уху.
— Андрей, — сказала она.
Тишина.
— Андрей, ты слышишь меня?
В трубке что-то было. Не гудки, нет. Просто тишина, живая, с тем самым далёким фоном, который означал, что он там, в своём офисе, в своей жизни, рядом с людьми.
— Сынок, — сказала она, и это слово далось ей труднее всего, потому что в нём было что-то, что она не произносила вслух давно, что-то мягкое и беззащитное, что она в обычные дни прятала за пирожками и советами и правильными словами о том, как надо жить.
Фон в трубке изменился. Стал тише. Как будто он встал и отошёл от людей, вышел куда-то в сторону.
— Мам, — сказал он наконец.
— Что?
Пауза.
— Я приеду. Но не сейчас. После совещания.
Галина Петровна медленно опустила телефон.
После совещания.
Она стояла в подъезде и смотрела на закрытую дверь восемнадцатой квартиры. За этой дверью была квартира, которую она считала немного своей, потому что была мать сына, который там жил. За этой дверью была Алиса, которой она привезла сегодня пирожки с капустой, которые сама Алиса любила, хотя Ирина говорила, что от них изжога. За этой дверью был планшет «Дружок» в руках у ребёнка, из-за которого всё это началось, эта маленькая машинка с экраном, который светится и тянет детские глаза к себе, и Галина Петровна была уверена, уверена же, что права, что правильно убрала, что глаза важнее планшета, что она знает про глаза, потому что сама в очках с сорока лет, и надо же, и вот именно это, именно это сидело сейчас в ней и саднило, потому что она не могла сказать, была ли она неправа, она просто не могла, не умела.
Зинаида Марковна всё стояла.
— Идите домой, — сказала ей Галина Петровна.
— А вы?
— И я пойду. Сейчас.
Зинаида Марковна кивнула, но не ушла сразу, помедлила.
— Вы всё же позвоните врачу. Нос надо посмотреть. Может, перелом.
— Позвоню, — сказала Галина Петровна, не думая.
Зинаида Марковна наконец скрылась за своей дверью. Замок щёлкнул тихо.
Галина Петровна осталась одна в подъезде.
Было тихо. Тот сквозняк из-под входной двери всё тянул снизу, он забирался теперь в рукава пальто, потому что застёгиваясь, она не заправила манжеты как следует. Она застегнула нижнюю пуговицу, потом среднюю. Поправила воротник.
Нос болел. Не резко, а ровно, всей переносицей, и когда она трогала её пальцем, боль откликалась чётко и определённо. Зинаида Марковна права, надо проверить.
Она подумала об этом и поняла, что думает о носе потому, что думать о чём-то другом пока не может. Не готова. О том, что сейчас происходит в этом офисе, где сидит её сын. О том, что он слышал. О том, что он ответил, «после совещания», и что стоит за этими двумя словами.
Она вспомнила его голос в трубке, когда он сказал «я приеду». Он сказал это как человек, который принял решение, не как человек, который колеблется. Или это ей только казалось.
Или это не так.
Она не знала.
Этого она не знала, и это было, пожалуй, самым новым ощущением за весь этот вечер, новее боли в носу, новее холода в тапках, новее того белого вспышка в голове, когда кулак Ирины пришёлся в переносицу. Она не знала, что думает её сын. Она никогда не задавала себе этого вопроса, по-настоящему не задавала, потому что всегда было ощущение, что знает, что он её сын и значит думает так же, как она, или примерно так же, или хотя бы на её стороне.
Теперь этого ощущения не было.
Она посмотрела на телефон. Экран погас. Звонок завершился, она не заметила когда.
Галина Петровна сделала шаг к выходу. Потом ещё один. Открыла тяжёлую подъездную дверь, вышла на улицу.
Было уже темно, фонари горели, снег лежал вдоль тротуара серыми рыхлыми полосами, в воздухе стояла та влажная городская стынь, которая забирается в лёгкие и остаётся там ещё долго после того, как зайдёшь домой. Она стояла на ступеньке и смотрела на улицу, на огни машин, на соседние дома, на всё это, такое знакомое и такое сейчас чужое.
Тапки промокнут сразу же, как только она сойдёт на мокрый тротуар.
Это было странно важно именно сейчас. Промокнут тапки. Синие цветочки, которые она купила в прошлом году в магазине, недалеко от рынка, они тогда ещё были с маленькой скидкой, и она взяла две пары, одну себе и одну соседке Люсе, потому что Люся давно хотела такие. Промокнут.
Она сошла со ступеньки на тротуар.
Тапочная подошва сразу потемнела от влаги.
Она пошла к остановке.
Шла и думала о том, что надо позвонить Люсе, попросить, чтобы встретила внизу у подъезда, потому что ключи от своего дома у неё есть, слава богу, они в сумке, она их всегда носила с собой, на всякий случай, вот и сейчас этот случай пригодился. Надо позвонить Люсе. Надо посмотреть нос. Надо, наверное, поесть, она не ела с обеда.
Всё это были мелкие, конкретные, правильные вещи, и она держалась за них, как держатся за перила на скользкой лестнице, по одной, по одной, не смотреть вниз.
Не думать о том, что Андрей сказал «после совещания» и больше ничего.
Не думать о том, что Ирина говорила тихим голосом, ровным, без надрыва, и в этой ровности было что-то, что хуже крика, потому что крик — это когда человеку плохо, а ровный голос — это когда человек уже решил.
Не думать о том, что Алиса стояла в дверях комнаты и прижимала планшет к груди и молчала.
Маленькая. Десять лет. Серые глаза.
Галина Петровна дошла до остановки. Села на скамейку, хотя скамейка была мокрая. Достала телефон.
Нашла номер Люси.
Потом убрала телефон обратно.
Посидела.
Встала.
Прошла по тротуару несколько шагов в сторону, туда, где фонарь светил немного ярче. Достала телефон снова. Открыла список контактов. Прокрутила вниз, до буквы «А». Андрей, написано было просто, без прибавки «сынок» или «Андрюша», просто Андрей, потому что когда она его сохраняла, она и не думала, что это когда-нибудь будет иметь значение.
Просто Андрей.
Она смотрела на это слово и чувствовала, что нос болит сильнее, чем она думала. Тупо и настойчиво. Правая ноздря плохо дышала.
Зинаида Марковна права. Надо проверить.
Она убрала телефон, не набирая. Не сейчас. Не на остановке. Пусть он сам.
Пусть сам приедет. Пусть сам решает. Он взрослый мужчина, сорок пять лет, как сказала Ирина. Пусть.
Это была мысль, которую она никогда раньше не думала до конца, всегда останавливалась на полпути и разворачивала её другой стороной, потому что если думать её до конца, то надо было признать, что у неё нет контроля, что она никогда его не имела, что всё то, что она называла заботой и правильными советами и ключами от квартиры, было чем-то другим, чем-то, у чего было своё название, но она не знала, хочет ли его знать.
Подошёл автобус.
Галина Петровна зашла.
Автобус был тёплый, пахло мокрыми куртками и чем-то металлическим, и она нашла место у окна и села, и смотрела, как улица уплывает назад, как фонари проносятся один за другим, как мокрый снег лежит по обочинам ровными грязными полосами.
Телефон в сумке молчал.
Она знала, что он там, что он не звонит, что Андрей сейчас в своём офисе и думает то, о чём она не знала, что думать. Или уже не думает. Или уже решил.
Рядом сел пожилой мужчина с газетой, открыл её, зашелестел страницами. Напротив дремала женщина примерно одного с Галиной Петровной возраста, в пуховике и шерстяной шапке, низко надвинутой на лоб. Всё обычное, всё знакомое, обычный вечерний автобус, обычные люди, которые едут домой.
Галина Петровна смотрела на своё отражение в окне.
Очки со сломанной дужкой. Нос. Пальто немного съехало на плечо.
Она поправила пальто.
Она думала о Полене.
Это слово, которое она сказала пять лет назад на кухне, она помнила его. Помнила, как оно вышло, легко, без злости, просто смешно казалось в тот момент, Ирина сидела за столом с таким видом, что это само и вышло. Полено. Она не думала тогда, что Ирина слышит. Или думала и не придавала значения. Или придавала, но считала, что Ирина должна понять, в каком смысле, что это не зло, а просто наблюдение.
Теперь она понимала, что Ирина слышала. И что Андрей засмеялся.
Она не помнила, засмеялся ли он. Это было пять лет назад. Но Ирина помнила.
Сервиз.
Белый с синей каёмкой, на двенадцать персон.
Галина Петровна смотрела в тёмное окно.
Она помнила этот сервиз. Помнила, как он стоял в шкафу на верхней полке, и она смотрела на него и думала, что он некрасивый, тяжёлый и старомодный, и что полка могла бы быть занята чем-то более полезным. Она не помнила, чтобы его выбрасывала. Не помнила выброшенным. Но и в шкафу его тоже больше не было, она как-то заметила, это было когда, года три назад, наверное, она заметила пустую полку и не подумала ничего особенного.
Может, они сами убрали.
Может, она.
Она не помнила.
И именно это, это незнание, это «не помню», было сейчас самым некомфортным местом, потому что она привыкла знать. Привыкла, что у неё есть ответы, что она знает, как правильно, что семьдесят лет жизни дают ей право на точку зрения. А сейчас оказывалось, что она не помнит, куда делся сервиз, и не помнила точно, слышала ли Ирина про Полено, и не знала, что думает её сын в своём офисе, и не была уверена, что её внучка вспомнит её добром, когда вырастет.
Автобус остановился. Вышло несколько человек.
Галина Петровна сидела и не двигалась.
Ещё остановка. Ещё.
Телефон в сумке не звонил.
Она вытащила его и посмотрела на экран. Никаких пропущенных. Андрей не перезванивал. Ирина не писала. Никто не писал.
Это было нормально, это был вечер понедельника, восемь или девять часов, все живут своей жизнью, но именно сейчас молчание телефона казалось ей очень громким, громче, чем если бы он звонил.
Она набрала Андрея.
Гудок.
Второй.
Третий.
Четвёртый.
Он не взял.
Она убрала телефон.
Автобус подходил к её остановке. Она встала заранее, прошла к выходу, держась за поручень. Спустилась на тротуар.
Дом был рядом, пять минут пешком по привычной дороге, она знала каждую трещину в асфальте, каждый наклонённый забор, каждый фонарь, который горел и фонарь, который не горел уже года два.
Она шла медленно. Тапки совсем намокли, ноги были холодными, но это было терпимо, главное, что ноги слушались и несли.
Телефон завибрировал.
Она остановилась прямо посреди тротуара, какая-то женщина обошла её стороной, не оглянулась. Галина Петровна достала телефон.
Сообщение от Андрея. Текстовое, не звонок. Три слова.
«Мам, я приеду».
Она смотрела на эти три слова долго. Дольше, чем нужно, чтобы прочитать три слова.
«Мам, я приеду».
Не «не волнуйся». Не «всё будет хорошо». Не «я разберусь». Просто «я приеду», и неизвестно куда, неизвестно зачем, неизвестно, с каким лицом он войдёт в ту квартиру, и что он скажет Ирине, и что он скажет ей.
Или не скажет.
Или уже решил.
Ирина же сказала. Сказала чётко, без лишних слов, так, как говорят только когда долго думали и больше не хотят думать. Либо он приезжает и устанавливает правила. Либо она уходит.
И Андрей молчал в трубке.
Там, в офисе, пока Ирина говорила, пока Галина Петровна стояла с телефоном в руке и кровью на лице, он молчал. Он не кричал «немедленно прекрати». Не говорил «ты не права». Он молчал.
И это молчание теперь стояло у Галины Петровны за плечом, как человек, которого она не хотела оборачиваться и видеть.
Она убрала телефон.
Дошла до подъезда. Нажала код. Дверь открылась. Зашла.
В лифте увидела себя в зеркале снова. Этот лифт был в её доме, знакомый, с поцарапанными стенками и кнопкой третьего этажа, которая западала. Зеркало было небольшое, мутноватое, она смотрела на своё отражение в нём.
Нос синел. Это было заметно даже через треснутое стекло очков.
Она думала о том, что утром надо будет куда-то пойти. В поликлинику, или в травмпункт. Надо будет объяснить. Что-нибудь сказать.
Что она скажет?
Упала?
Или правду?
Лифт остановился на третьем. Она вышла. Достала ключи, нашла нужный, открыла свою дверь.
В квартире было тепло и пахло её запахами, старым деревом, немного пирожками, которые она напекла с утра и взяла часть с собой к Алисе, остаток стоял на кухне на блюде. Она разулась, поставила промокшие тапки у порога. Прошла в комнату не зажигая света, постояла у окна.
Улица внизу была обычная. Фонари. Машины. Редкие прохожие.
Там где-то, через несколько остановок, в квартире с фикусом у окна и голубыми полотенцами с якорем, Ирина, наверное, сидела и ждала. Или не ждала. Или укладывала Алису спать. Или стояла у того же окна.
А Андрей ехал. Или не ехал ещё. Или сидел в машине на парковке и не мог завести мотор.
Или уже въезжал во двор.
Галина Петровна не знала.
Она впервые не знала, и это было так непривычно, что она не нашла для этого нужного слова. Не страшно. Не больно. Просто новое. Как будто стояла в комнате, в которой раньше всё знала наизусть, каждый угол и каждую полку, и вдруг свет погас, и привычная комната стала незнакомой в темноте.
Телефон снова завибрировал.
Она подняла его.
Это снова был Андрей. Теперь звонок.
Она смотрела на светящийся экран. Телефон вибрировал в руке, мягко и настойчиво.
Она не нажимала.
Второй гудок. Третий.
Она думала о том, что если возьмёт трубку, то услышит его голос. И в этом голосе будет что-то, что она сразу поймёт, ещё до слов, потому что она его мать и слышала этот голос в разных состояниях, она знала, как он звучит, когда виноват, и как звучит, когда злится, и как звучит, когда принял решение и уже не намерен его менять.
Четвёртый гудок.
Она нажала.
— Мам, — сказал он.
Она молчала.
— Мам, я сейчас у Иры. Мы разговариваем. — Пауза. — Я хотел тебя предупредить.
— Предупредить, — повторила она.
— Мне нужно время. Нам нужно время. Не звони сегодня больше. Хорошо?
Галина Петровна стояла у тёмного окна.
— Хорошо? — повторил он.
— Ты уже там, — сказала она. Не вопрос. Констатация.
— Да.
Она ждала, что он скажет что-то ещё. Что он приедет к ней завтра. Или что она может позвонить утром. Или что он любит её. Что-нибудь такое, что можно держать в руках.
Он не сказал ничего.
— Андрей, — начала она.
— Мам, — перебил он тихо, — не сейчас.
И она поняла.
Не умом поняла, умом она ещё будет долго не понимать, переставлять слова местами, искать другой смысл, объяснять себе. Но что-то в ней, ниже ума, в том месте, которое знает раньше слов, это что-то уже знало.
Он там.
Он пришёл к ней.
И он сказал «не звони сегодня».
Телефон в руке был тёплый от того, что она держала его долго. Нос пульсировал. За окном горели фонари.
— Позвони завтра, — сказал он наконец, совсем тихо.
Она молчала.
— Мам.
— Иду, — сказала она вдруг, непонятно зачем, непонятно кому, может, себе.
— Что?
— Ничего. Иди.
Она нажала «завершить».
Поставила телефон на подоконник.
Постояла.
Потом пошла на кухню, включила свет, поставила чайник. Посмотрела на блюдо с пирожками, их было пять штук, с капустой, она напекла с утра, специально для Алисы. Взяла один, откусила, прожевала. Пирожок был хороший, тесто мягкое, капуста не пересолена.
Алиса их не попробовала.
Чайник закипел. Она налила воды в кружку, бросила пакетик чая, подождала, пока заварится.
Телефон на подоконнике не светился.
Она взяла кружку и пошла обратно к окну. Встала рядом с телефоном, смотрела на улицу и пила горячий чай маленькими глотками.
Где-то там, в другом конце города, в квартире с фикусом, сейчас шёл разговор. Или не шёл. Или они молчали. Или Алиса спала уже, и они говорили тихо, чтобы не разбудить. Или Алиса не спала и слышала.
Галина Петровна не знала.
Она смотрела, как внизу проехала одинокая машина, осветила фарами мокрый асфальт и скрылась за поворотом. Потом прошла женщина с собакой, маленькой, лохматой, которая тянула поводок в сторону. Потом тихо.
Она допила чай.
Поставила кружку на подоконник рядом с телефоном.
Телефон молчал.
Она стояла и понимала, что будет ждать. Что она будет ждать завтра, и послезавтра, и когда он позвонит, она возьмёт трубку, и они будут говорить, и она будет слушать, и что-то в ней будет надеяться. Потому что это её сын. Потому что надежда у матери не кончается раньше неё.
Но что-то, что раньше было в ней твёрдым и не требовало проверки, что-то такое, как уверенность, что она знает, как правильно, и что он на её стороне, и что этот дом немного её тоже, это что-то теперь стояло по-другому.
Не сломанным. Нет.
Просто сдвинутым.
Как очки с погнутой дужкой. Смотреть через них можно. Но ровно уже не получится.
Она взяла телефон с подоконника и понесла его в комнату, положила на тумбочку у кровати, как клала каждый вечер. Разделась, легла. Укрылась одеялом.
Потолок в темноте был всё тот же. Привычный. Своей трещиной в углу, которую она собиралась замазать уже третий год.
Нос болел. Надо было положить что-нибудь холодное, но вставать не хотелось.
Она лежала и смотрела в потолок.
Телефон на тумбочке не светился.
Там, в другом конце города, что-то происходило. Что-то, что она не видела и не слышала. Что-то, что она не могла ни остановить, ни ускорить, ни переделать. Что-то, от результата которого зависело, как будет выглядеть её жизнь дальше.
И она не знала, чем это кончится.
Не знала.
И в этом незнании было что-то настолько непривычное, что она лежала с открытыми глазами и слушала тишину квартиры, и тишина была обычная, живая, с тиканьем часов на стене и редким звуком с улицы, и она слушала эту тишину, и ждала, когда телефон снова засветится.
Он не светился.
— Позвони, — сказала она вслух, в темноту. Тихо. Не крик, не требование. Просто слово, брошенное в тишину, как камень в воду, когда не знаешь, есть ли там вообще дно.
Телефон молчал.