Звонок пришёл в шесть утра. Незнакомый номер.
– Куликова Вера Сергеевна ваша мать? Скорая помощь.
Я стояла в съёмной квартире, босиком на холодном линолеуме. Маша спала под двумя одеялами.
– Что с ней?
– Давление. Она отказалась от госпитализации.
Конечно отказалась. Мама лечилась чаем и верой в то, что стены лечат лучше врачей.
Оставила Машу у подруги Тани. Таня открыла дверь заспанная, увидела моё лицо и не спросила зачем.
В электричке я считала. Не остановки – деньги. Билет восемьсот двадцать. Платёж по кредиту через девять дней – двадцать две тысячи. На карте тридцать одна тысяча. После всего останется восемь. На двоих с Машей, на двадцать дней.
Деньги я считала постоянно, с тех пор как Олег уехал. Не ушёл – уехал. Собрал сумку, пока я была на работе. Записка на холодильнике: «Прости, не могу больше». Магнитик с кошкой держал записку. Машин магнитик, из парка.
Через неделю после записки я взяла кредит. Четыреста двадцать тысяч. Двадцать два процента годовых. Маме позвонила один раз. Сказала: «Расстались». Мама ответила: «Приезжай домой». Я не приехала.
А теперь ехала. Потому что скорая и давление, и мама одна в доме на Речной.
У калитки стояла машина. Серая, старая. Лёшина. Он сидел внутри и курил. Окно приоткрыто, дым шёл вбок. Я не видела брата восемь месяцев.
– Ты здесь, – сказала я.
– Соседка позвонила.
– Зайдёшь в дом?
Он не ответил. Я прошла через калитку, поднялась на крыльцо. Ступенька хрустнула под ногой – доска прогнулась, мягкая, трухлявая.
Мама лежала в спальне. Маленькая. Метр пятьдесят четыре, и с каждым годом меньше.
– Нинка. Зачем приехала. Билет зря потратила.
Я села на край кровати. Рука у мамы была сухая, лёгкая, тёплая.
– Мам, давление сто восемьдесят. Может, в больницу?
– Домой повезите, если что.
Она повторяла это для меня, как уже сказала фельдшеру. Она была дома. Но ей нужно было произнести при мне.
За окном Лёша сидел в машине. Огонёк сигареты дёргался в темноте.
– Он не зайдёт? – спросила я.
Мама помолчала.
– Зайдёт.
Спокойно. Будто знала то, чего не знала я.
Я поила маму чаем. «Принцесса Нури», три ложки на маленький чайник. Она пила мелкими глотками и смотрела в потолок. На пятно от старой протечки. Мама называла его «картой».
Ночью я легла в своей комнате. Подушка пахла лавандой – мама клала саше в наволочки. Дом скрипел, остывая. Форточка на кухне хлопала – «дом должен дышать».
Утром Лёшиной машины у калитки не было.
Мама сидела на кровати. Лицо другое. Не серое, не бледное. Спокойное и ровное. Будто ночью что-то решилось.
– Он заходил? – спросила я.
– Уехал рано.
– О чём вы говорили?
Она поправила складку на одеяле. Провела ладонью, медленно.
– О доме.
И больше ни слова.
Я уехала днём. В электричке считала: восемь тысяч, двадцать дней, четыреста рублей в сутки. Маша любит мандарины. Мандарины сто восемьдесят за кило.
Через два месяца мама попала в больницу. Палата пахла линолеумом. Она держала мою руку и сказала: «Позаботься о Маше». Я пообещала.
Но тогда, в январе, я не знала, что Лёша тоже уехал с обещанием. И не знала, что через неделю мама оденется, возьмет палочку и сядет в автобус до нотариуса. В мороз. Одна. Дописать к завещанию одну строчку. Условие. Одно на двоих.