– Тебе обязательно нужно выйти уже наконец из дома, - сказала Кира, стоя в прихожей и одной рукой застегивая сапог, а другой пытаясь натянуть на Аню пальто. - На тебя смотреть страшно. Ты вторую неделю ходишь как после пожара!
Аня сидела на пуфе в свитере и джинсах, которые надела только потому, что Кира приехала сама и почти силой подняла ее с дивана. В квартире пахло стиральным порошком и вчерашним супом.
На сушилке в комнате висели рубашки Максима, которые Аня так и не убрала в шкаф. Он был «в командировке» уже третий день, и от этого слова ее уже начинало мутить. Последние месяцы у них вообще все шло какими-то обрывками, командировка, срочный созвон. Я устал. Не сейчас. Потом поговорим. И это потом никогда не наступало.
– Я не хочу никуда, Кир.
– Я это уже поняла. Поэтому я и приехала.
– Мне вообще не до ресторанов.
– А я не предлагаю тебе жизнь новую начинать. Я предлагаю выйти, посидеть красиво, съесть что-нибудь не из контейнера и хотя бы два часа не смотреть на свои стены.
Аня подняла глаза. Кира была уже при макияже, с серьгами, пахла холодным воздухом и духами. От нее всегда тянуло какой-то собранностью, даже когда у самой все было криво. Аня на ее фоне чувствовала себя особенно размякшей.
– И зачем именно туда? - спросила она, когда услышала название ресторана.
– Потому что там тихо, вкусно кормят и я смогла забронировать стол.
– Я туда не хочу.
– Почему?
– Просто не хочу.
Кира остановилась и посмотрела внимательнее.
– Это же тот, где вы годовщину отмечали?
– И день рождения мой. И еще раз потом.
– Понятно.
– Мне там будет мерзко.
Кира вздохнула.
– Ань, тебе сейчас везде будет мерзко. На кухне у себя тоже. Пошли уже.
Аня вышла только потому, что сил спорить было меньше, чем сил одеваться. Пока они ехали в такси, Кира трещала про работу, про новую начальницу, у которой «маникюр как у хирурга-убийцы», про какой-то сорванный корпоратив, про бывшего, который опять объявился с фразой «как ты». Аня слушала вполуха и смотрела в окно. В стекле отражалось ее лицо - бледное, усталое, старше, чем месяц назад. Телефон лежал в сумке. Максим с утра прислал одно короткое: «На встречах. Позже наберу». Не набрал.
Последние месяцы она жила в каком-то вязком ожидании плохого, но без формы. Просто постоянное ощущение, что человек рядом давно стал другим. Максим приходил домой поздно и не то чтобы прямо враждебный, но пустой. Снимал ботинки, спрашивал, что на ужин, сидел в телефоне, ночью отворачивался к стене. Раньше он любил болтать о мелочах - кто на работе что ляпнул, как сосед во дворе паркуется, зачем вообще нужен сыр с плесенью. Теперь дома будто бы выключали звук. Если Аня спрашивала, что происходит, он морщился:
– Да ничего не происходит.
– Ты чужой какой-то.
– Устал.
– Ты все время устал.
– Ань, не начинай.
Это «не начинай» за последние полгода стало их вторым браком. В первом когда-то были поездки за город, поздние сериалы в кровати, смешные списки покупок на холодильнике и его привычка по выходным жарить тосты так, будто он шеф-повар. Во втором было только «потом», «не сейчас» и телефон экраном вниз.
***
Ресторан встретил их мягким светом, стеклянными перегородками и этим особенным запахом дорогих мест - вином, хлебом, мясом и деньгами. На входе девушка в черном взяла у них пальто. У Ани почему-то сразу вспотели ладони. Здесь все было слишком знакомо. Та же стена с бутылками. Те же глубокие кресла. Та же музыка, под которую Максим однажды шутил, что в таком месте невозможно честно заказать котлету.
– Видишь? - бодро сказала Кира. - Красиво же.
– Угу.
Их посадили ближе к середине зала, не у окна. И это, может быть, было хорошо. Аня села, расправила салфетку на коленях и несколько минут просто делала вид, что выбирает из меню. В горле стоял ком. Кира взяла вино, Ане заказала что-то легкое, «потому что ты и так прозрачная».
Первые полчаса прошли почти терпимо. Кира говорила, Аня даже пару раз усмехнулась. Еда была вкусная, теплая. Шум вокруг ровный, не давящий. За соседним столом мужчина в очках что-то тихо объяснял женщине, у бара кто-то смеялся, официанты двигались быстро и бесшумно. И Аня почти позволила себе чуть-чуть расслабиться.
Потом она пошла в уборную.
Там пахло кремом для рук и мятой. Аня закрылась в кабинке, постояла, прижав ладонь ко лбу, поправила волосы, которые и так лежали нормально, умыла запястья холодной водой. Когда выходила обратно в зал, машинально скользнула взглядом в сторону окон.
Сначала она увидела только знакомый наклон головы, темные волосы, рука на спинке кресла, серый пиджак.
Аня замерла.
Нет. Не он. Показалось.
Она сделала еще шаг, будто меняя угол зрения, и увидела профиль полностью. Макс.
Он сидел у окна лицом к залу. Перед ним стоял бокал красного вина, вторая тарелка, корзинка с хлебом. Он сидел с женщиной. Светлые волосы, темное платье, тонкая цепочка на шее. Она смеялась, наклонив голову. Максим смотрел на нее так, как не смотрел на Аню уже, наверное, год. Не устало, не мимо, а живо, очень внимательно, с интересом. С тем лицом, которое Аня когда-то считала своим, домашним.
Первая мысль была спасительная и глупая: коллега, клиентка, случайная встреча. Что угодно, только не это...
Аня даже не пошла сразу к столу. Стояла между колонной и декоративным деревом, почти не дыша, и смотрела. Будто если постоять еще немного, сцена изменится, они отодвинутся, он достанет ноутбук, появятся бумаги. Мужчина в сером пиджаке окажется не Максимом.
Но женщина протянула руку через стол, и Максим накрыл ее ладонь своей. Потом что-то сказал. Она улыбнулась. И он наклонился к ней через стол так естественно, будто делал это не первый раз. Поцеловал. Не в щеку. Не «по-дружески». Нормально, в губы. Быстро, но так, как целуют только своих.
У Ани в ушах как будто щелкнуло. Не загудело даже - именно щелкнуло, как выключатель.
Она уже потом не очень помнила, как пошла к их столу. Только пол под ногами был ватный, и кто-то сбоку сказал «осторожно», потому что она чуть не задела официанта с подносом.
Максим поднял глаза первым. И на его лице сразу не было раскаяния. Был ужас человека, который слишком хорошо понимает, что случилось. Женщина напротив сначала просто повернулась на движение, потом увидела Аню и побледнела. Видимо, не сразу сообразила, кто перед ней, но по лицу Максима поняла достаточно.
– Аня... - сказал он.
И это стало последней каплей. Не «ты что здесь делаешь». Не «давай выйдем». Просто ее имя - так буднично, так беспомощно, будто она пришла не на место своего крушения, а помешала ужину.
– Я сначала думала, что это коллега, - сказала Аня и сама не узнала свой голос. - А потом увидела, как ты ее целуешь!
Женщина начала подниматься:
– Я, наверное...
– Сиди, - резко сказала Аня, даже не глядя на нее. - Ты уже все равно здесь.
Максим тоже встал.
– Ань, давай не тут.
– Не тут? - переспросила она.
– Пожалуйста!
– Пожалуйста? Ты мне сейчас «пожалуйста» говоришь?
Рука сама смахнула со стола бокал. Аня потом еще долго не могла вспомнить, решила ли она это заранее хотя бы на секунду. Наверное, нет. Просто движение произошло раньше мысли. Бокал упал, красное вино разлилось по белой скатерти, потекло на тарелку, на салфетку, на его руку. Что-то звякнуло о пол. Официант резко обернулся.
Женщина отшатнулась. Максим схватил Аню за запястье:
– Ты что творишь?!
– Не трогай меня!
Она вырвала руку и в следующую секунду схватила свой бокал с соседнего пустого столика официанта - сама не поняла чей - и выплеснула остатки вина ему на рубашку. Красная полоса пошла по серому пиджаку, капли попали на подбородок, на воротник.
В зале стало так тихо, что, кажется, слышно было, как вино капает на пол.
– Вот почему ты домой приходил как чужой! - крикнула Аня. - Вот на кого у тебя были силы! На нее у тебя есть улыбка, вино и вечер? А мне ты месяцами выдавал только «устал» и «не начинай», да как ты мог???
– Аня, прекрати! - зашипел Максим, оглядываясь на людей.
– Прекрати? Ты мне сейчас говоришь прекрати?
– Давай выйдем!
– Нет, это ты давай объяснишь! Ты в командировке, да? Очень красивая командировка!
Кто-то из официантов уже подошел ближе. Кира, видимо, заметив, что Ани долго нет, тоже появилась в проходе и застыла. На секунду лицо у нее стало такое, будто она увидела аварию.
– Аня...
– Не надо, - сказала Аня, не поворачиваясь.
Женщина у стола стояла белая как скатерть и только смотрела то на Максима, то на Аню.
– Она знает, что ты женат? - бросила Аня ей.
– Ань! - рявкнул Максим.
– Что «Ань»? Что? Не надо сейчас из меня делать ненормальную! Позор этот не я устроила!
В конце зала кто-то быстро увел детей в другую сторону. Бармен перестал протирать бокалы. Кира уже была рядом и тихо, но жестко сказала:
– Все, пойдем отсюда.
Максим снова потянулся к Аниной руке, но она дернулась так, будто от огня.
– Не трогай меня. Ты уже все сказал там, у окна.
И вот после этой фразы силы кончились так же резко, как пришли. Аня вдруг почувствовала, что если останется в этом зале еще на минуту, то просто рухнет на пол. Она развернулась и пошла к выходу, почти не видя ничего перед собой. Кира сунула кому-то купюры, кажется, официанту, схватила Анину сумку и побежала следом.
***
На улице было холодно и мокро. Аня вылетела из ресторана без пальто, в тонкой кофте, и ее сразу пробрал озноб. Кира догнала, накинула на плечи пальто, попыталась обнять, но Аня уже плакала так, что не могла стоять ровно.
– Я же чувствовала, - повторяла она. - Я же чувствовала.
– Пойдем в машину. Пойдем.
– Он врал мне в глаза.
– Пойдем, Ань.
Такси они поймали не сразу. Аня стояла, уткнувшись лицом в воротник пальто, и дрожала. Не только от холода... из ресторана никто не вышел следом. Ни Максим, ни эта его женщина. И от этого становилось еще гаже. Будто он там остался не после катастрофы, а просто досидеть неудобный ужин.
В машине Аня сидела на заднем сиденье, прижав ладони к лицу. Кира рядом держала ее сумку и все время гладила по плечу.
– Я же чувствовала, - говорила Аня снова и снова. - Он домой приходил как мебель. А там...
– Я знаю.
– Он даже рубашку новую надел. Я утром еще подумала, чего это он в сером.
– Ань.
– Он меня уже давно вычеркнул, да?
Кира ничего не ответила. Только крепче сжала ее руку.
Ночевать поехали к Кире. Та жила одна, в маленькой двушке с вечно неработающей лампочкой в коридоре и креслом, заваленным одеждой. Ане это вдруг показалось почти спасением - чужой беспорядок, чужая кружка, чужой плед. Не их кухня, не их кровать, не его рубашки в шкафу.
Пока Кира кипятила чайник, телефон Ани разрывался. Максим звонил подряд, потом начал писать.
«Ты устроила цирк.»
«Можно было поговорить нормально.»
«Ты вообще понимаешь, что натворила?»
«Ответь.»
Аня сидела на краю дивана, завернувшись в плед, и читала эти сообщения как чужие.
– Он даже сейчас не про это, - сказала она тихо.
– А про что?
– Про то, как он выглядел.
– Конечно.
Через минуту пришло еще одно:
«Ты унизила меня при всех.»
Аня засмеялась так резко, что сама испугалась этого звука.
– Меня? - переспросила она в пустоту. - Я его унизила?
Кира поставила перед ней чай.
– Не отвечай.
– Хочется написать такое...
– Не надо. Сейчас не надо.
Но Аня все-таки ответила. Одной строчкой.
«Не надо говорить, что я устроила позор. Позор сидел за тем столом до моего прихода.»
Потом выключила звук и положила телефон экраном вниз. Как он. И от этого жеста ее саму передернуло.
Ночью она спала урывками. Просыпалась, потому что снился зал, белая скатерть в красных потеках, его лицо, ее рука с бокалом. Потом опять проваливалась и снова видела ту секунду, когда он наклоняется к другой женщине так, будто это его настоящая жизнь, а не то, что он оставил дома.
***
Утром голова была тяжелая, глаза опухшие, во рту пересохло. Кира ушла на кухню варить кофе и кричала оттуда:
– Есть будешь?
– Нет.
– Будешь. Хоть тост.
На телефоне было двадцать три пропущенных. Несколько голосовых. Новые сообщения уже не такие злые, скорее нервные.
«Надо поговорить.»
«Все не так, как ты думаешь.»
«Она тут ни при чем.»
«Я приеду.»
Последнее особенно выбесило.
– Он приедет, - сказала Аня.
– Куда?
– Сюда.
– Пусть попробует.
Но Максим не приехал. Зато продолжал писать. Через час, через два. Сначала про «давай поговорим как взрослые». Потом про «не надо сгоряча». Потом снова с упреком: «Ты могла не устраивать это при людях». И каждый раз Ане становилось только хуже. Не от боли уже даже, а от этой поразительной наглости. Его поймали с другой женщиной в ресторане, куда он явно пришел не первый раз, а он все еще мыслил категорией «сцена», «люди», «некрасиво».
К обеду Аня сказала:
– Я поеду домой.
– Одной не надо!
– Надо. Я не могу еще ночь жить между твоим халатом и этой картиной в голове.
***
Кира поехала с ней.
В квартиру заходить было тяжелее, чем в ресторан. Здесь все еще выглядело как вчера до выхода. Чашка в раковине. Его бритва в ванной. Зарядка у кровати. На стуле ее джемпер. Дом всегда жестче предательства.
Аня молча достала большую сумку и начала складывать необходимое. Белье. Джинсы, косметичку, зарядку, документы. Кира стояла в дверях и не мешала.
– Ты что, уезжаешь? - раздалось с порога.
Максим вошел, открыв дверь своим ключом. Вид у него был как у человека, который ночь не спал, но не настолько, чтобы это вызывало жалость. Просто помятый, злой, с теми же глазами, только без ресторанного света.
– Да.
– Куда?
– Туда, где тебя нет!
– Не надо драматизировать.
– Не надо? - Аня даже не обернулась. - Ты вчера в ресторане с другой бабой сидел, а я драматизирую?
– Не ори.
– О, опять. Это у тебя любимое.
Он закрыл дверь и прошел в комнату.
– Нам надо поговорить спокойно.
– Спокойно было до того момента, как я увидела, как ты ее целуешь.
– Ты не знаешь всей ситуации.
– А какая там может быть ситуация? Ты, она, вино, поцелуй. Что еще мне надо знать? Меню?
– Мы давно все к этому вели.
– Кто «мы»?
– Ты и я. У нас давно все плохо.
– Тогда надо было сказать это мне дома. А не таскать любовницу по ресторанам.
Он поморщился при слове любовница.
– Не надо этих слов.
– А каких надо? Деликатных?
– Аня, я не хотел, чтобы так вышло.
– Как? Что я тебя увижу с ней?
– Что ты устроишь истерику на весь зал!
Она резко развернулась.
– Ты правда сейчас это сказал?
– А что, не устроила?
– Значит, на это у тебя есть слова. А на то, что ты мне врал, нет.
Максим сел на край кресла, уставился в пол.
– Я собирался все сказать.
– Когда? После десерта?
– Не надо издеваться.
– А что мне делать? Спасибо сказать, что хотя бы не в нашей кровати ее привел???
Он поднял глаза.
– Ты сама в последнее время была как стена.
– Я? - Аня даже шагнула к нему. - Я? Ты месяцами приходил домой чужой, с этим своим телефоном и усталостью. Я спрашивала. Я разговаривать пыталась. Ты мне что говорил? «Не начинай». «Потом». «Устал». И теперь у тебя это я стена?
Максим молчал. В нем не было ни раскаяния, ни желания бороться, только усталое «ну раз уж вскрылось».
– Уходи, - сказала Аня.
– Это и моя квартира тоже.
– Тогда я уйду.
Она застегнула сумку. Руки дрожали, молния заедала. Кира подошла молча, помогла. Максим смотрел на это и вдруг сказал:
– Ну и куда ты сейчас поедешь?
– Не твое дело.
– Ты ведешь себя как...
– Только договори.
– Как будто все кончилось в один день.
– Нет. Все кончилось гораздо раньше. Просто вчера я это увидела.
Он встал.
– Аня, ну давай хотя бы без пафоса.
– Пафос был у тебя вчера. Вино, окно, красивый столик. Очень старался?
От этой фразы он дернулся, как будто наконец попало.
– Хватит.
– Нет. Это тебе хватит. Ты изменил мне не вчера, вчера попался.
Комната после этих слов стала как выжженная. Даже Кира отвернулась к окну.
Максим сделал шаг к Ане, будто хотел взять за локоть, но она отступила.
– Не трогай меня. Вообще и больше никогда.
– Ты сейчас все рушишь из-за одной сцены!
– Из-за одной сцены??? - Она смотрела на него так, будто видела впервые. - Ты правда ничего не понял.
Он замолчал. Потом тихо, почти сквозь зубы сказал:
– У нас детей нет, квартира съемная. Хочешь уйти - уходи.
– Спасибо за разрешение!
Вот после этого уже и говорить стало нечего.
***
Аня взяла сумку и оглядела комнату. Кровать, на которой они спали. Комод, который собирали два вечера с матом и инструкцией вверх ногами. Лампу, которую Максим выбрал, потому что «уютная». Эти мелочи вдруг стали не трогательными, а злыми. Слишком много обычной общей жизни вмещалось в них для человека, который спокойно сидел с другой у окна.
В прихожей она надела пальто, Кира подала шарф. Максим так и стоял в комнате, не вышел даже проводить или останавливать. Может, и хорошо. Если бы начал, было бы еще гаже.
Уже у двери Аня обернулась и сказала:
– Ты меня унизил. И себя тоже.
Он ничего не ответил.
У Киры Аня прожила почти неделю. Максим сначала писал, потом реже. Потом сухо спросил, когда она заберет остальное. Переписка скатилась в бытовое: какие вещи твои, где лежит паспорт, кто оплатит интернет. И от этой бытовой сухости иногда становилось почти физически больно. Будто человек не только предал, но и очень быстро перешел в режим «расписание и чеки».
На седьмой день Аня приехала одна. Кира ждала ее в машине внизу, если что. В квартире было тихо. Пахло мужским гелем для душа и пустотой. Максим был на работе или делал вид. На столе лежала записка: «Ключи оставь на тумбе». Почерк его. Ровный, как в списке покупок.
Аня прошла по комнатам медленно. Собрала остатки вещей. Любимую чашку. Свой плед, коробку с украшениями, фен из ванной. Из холодильника выбросила банку оливок, которые покупала для того вечера, когда он «вернется из командировки». На кухне открыла шкаф и увидела их старые билеты в кино, зажатые магнитом на дверце. Сняла, посмотрела, порвала и выбросила.
Потом достала из кармана связку ключей. Один сняла с кольца - его от подъезда. Второй - от квартиры. Положила на тумбу. Рядом зачем-то лежал его забытый чек из аптеки. На секунду Аня остановилась, глядя на эту маленькую кучку металла и бумаги. Вот и все. Не развод еще, не официальный конец, не красивая точка. Просто ключи на тумбе...
У двери она сняла обручальное кольцо. Просто долго не могла стянуть - палец отек. Все-таки сняла и положила рядом с ключами. Подумала секунду и накрыла его тем самым аптечным чеком, чтобы не блестело.
Потом вышла, закрыла дверь снаружи и не стала оглядываться.