Поезд Самара – Адлер всегда пахнет одинаково. Вареной курицей в фольге, застарелым запахом влажного белья из мешков, сгруженных у титана, и едким лимонным порошком, которым щедро засыпают туалеты.
Но в тот душный июльский день к привычным запахам примешивался стойкий, удушливый аромат дешевых духов «Ландыш серебристый», которыми золовка Алевтина от души поливалась перед выходом из дома. Она стояла посреди узкого прохода купе, расставила ноги в ортопедических сандалиях, уперла руки в бока и кричала так, что перекрывала даже лязг сцепок:
– Я старше, мне место у окна. А девчонка пусть на верхнюю лезет. Не развалится.
Моей внучке Лидочке тогда едва исполнилось девять. Она стояла у самой двери, двумя руками вцепившись в плюшевого кита.
Лидка три месяца подряд каждое утро подходила к настенному календарю на кухне и зачеркивала красным фломастером клеточки, готовясь смотреть на проносящиеся мимо перелески, первые холмы и полоску моря. Нижняя полка у окна была ее законным местом. Но для Алевтины правила существовали только на бумаге.
Я промолчала. Поправила сползающий с плеча ремень тяжелой сумки с продуктами, взяла влажную салфетку со столика и принялась методично стирать с серой дерматиновой обивки несуществующее пятно.
Терла до тех пор, пока подушечки пальцев не онемели, а под ребрами не разлилась привычная обжигающая кислота. Изжога всегда приходила, когда я не находила в себе сил ответить.
Я посмотрела сглотнула ком в горле и сказала:
– Лида, иди на верхнюю. Я тебе там сейчас матрас раскатаю, будешь как на чердаке.
Тогда, вытаскивая из полосатого мешка колючее одеяло, я еще не знала, во что выльется эта двухсуточная поездка. Но когда я застилала верхнюю полку, разглаживая жесткие складки на влажноватой простыне, и твердо решила: на обратном пути я все устрою заранее.
***
С Алевтиной мы никогда не пили чай на кухне и не говорили по душам. Но жизнь сложилась так, что мой муж Костя привык опекать старшую сестру.
– Аля у нас сирота при живых родителях, ее в детстве недолюбили, – бормотал он, сидя на корточках в коридоре и ковыряясь отверткой в сломанной розетке, когда я в очередной раз спрашивала, почему мы должны везти ее на дачу в наши выходные.
И мы «долюбливали» ее всем семейным бюджетом и свободным временем.
Когда Алевтина пришла к нам с тонометром под мышкой, выпила залпом стакан воды с сердечными каплями и заявила, что врач прописал ей морской воздух, Костя посмотрел на меня поверх очков.
– Вера, ну возьмите ее с собой. Вы с Лидочкой путевку в санаторий взяли, а Аля рядышком комнатку снимет.
Я посмотрела на мутные разводы от капель, оставшиеся на клеенке, и пошла ставить чайник. В пятьдесят пять лет я все еще рефлекторно кивала, когда от меня ждали покладистости.
Бытовые проблемы начались еще на самарском вокзале. Алевтина явилась с гигантским пластиковым чемоданом ядовито-малинового цвета, одно колесо у него заедало и неприятно скрежетало по асфальту перрона.
Тащить этот монолит пришлось мне и хмурому мужчине из соседнего вагона, потому что Алевтина схватилась за поясницу и громко застонала на всю платформу.
Едва протиснувшись в вагон и сбросив сандалии, она тут же окинула взглядом полки.
– Ой, Верочка, а почему у тебя нижнее место, а у меня верхнее? Ты же знаешь, я ночью в туалет встаю, мне спускаться сложно, – запричитала она, обмахиваясь свернутой в трубочку газетой «Аргументы и факты».
– Аля, я брала все три билета два месяца назад, – я достала пакет с домашними пирожками. – Просила тебя паспорт дать заранее, помнишь? Ты неделю тянула. Когда я наконец зашла на сайт, нижних уже не было. Осталось одно верхнее.
Алевтина даже не посмотрела на свой билет. Она перевела взгляд на Лидочку. Внучка уже сидела на своей нижней полке, сняв кроссовки, и раскладывала на столике набор цветных карандашей и толстую раскраску.
– Ну, девчонка-то наверх запрыгнет как белка, – безапелляционно заявила золовка, бросая свою объемистую сумку из кожзама прямо поверх Лидиных карандашей. – Я старше, мне место у окна.
Лида вжала голову в плечи. Карандаши со стуком посыпались на ребристый линолеум пола.
– Бабушка, но ты же говорила, что я буду у окна, – тихо проговорила Лида, глядя на рассыпавшиеся карандаши.
Нижняя губа у нее задрожала, но она закусила ее и отвернулась к стенке. Я нагнулась собирать карандаши. В ушах застучали Костины слова:
– Не связывайся, Вера, опять за сердце схватится, скорую к поезду вызывать придется.
Я собрала карандаши, сдула с них пыль и положила обратно в картонную коробку.
– Лидочка, уступи тете Але, – попросила я, глядя исключительно на шнурки внучкиных кроссовок.
Весь путь до Адлера я смотрела в стену. Алевтина оккупировала стол. Расставила пузырьки с каплями, разложила кулек с сушками, которые крошились при каждом укусе, вывалила клубок серой пряжи с торчащими спицами.
Моя внучка сидела на верхней полке, поджав под себя ноги. Зазор между полкой и багажным отсеком был таким узким, что Лида постоянно задевала макушкой пластиковый потолок.
Алевтина же спала до полудня, издавая носом тонкий, прерывистый свист, а просыпаясь, начинала распоряжаться пространством.
– Окно-то прикрой, Вера, дует по ногам! – командовала она, натягивая на себя одеяло.
– Аля, термометр в коридоре показывает тридцать два. Воздух стоит.
– Мне шею продует, будешь мне мазь согревающую искать по аптекам. Ишь, моду взяли, сквозняки разводить!
Лида за все двое суток спускалась только в туалет. Она не видела ни Волги, ни лесополос, только серый дерматин багажной ниши и затылок тети Али, блестящий от пота и лака для волос.
Когда поезд лязгнул тормозами на перроне Адлера, у меня болели плечи от постоянного напряжения. Я собирала мусор со стола в пакет, вытирая липкие пятна от сладкого чая, и старалась не смотреть на Лиду, которая молча запихивала своего кита в рюкзак.
***
В Адлере наши пути немного разошлись. Мы с Лидой заселились в старый санаторный корпус. Алевтина сняла комнату в частном секторе за три квартала от нас, в доме, обшитом дешевым желтым сайдингом. Но каждый день ровно в десять утра она появлялась на нашем пляже, тяжело ступая по крупной гальке.
Скидывала на мой шезлонг полотенце и ложилась, заявляя, что «камни ей все позвонки выдавят».
– Верочка, ты же все равно в тень собираешься, захвати мне из ларька минералки. Только «Ессентуки», не местную, – бросала она, доставая из сумки солнцезащитный крем и даже не пытаясь потянуться за кошельком.
Лида на пляже уходила к самой воде. Она сидела на корточках, перебирая мокрые камни, тщательно отделяя белые от серых, и строила из них длинные неровные заборы, чтобы волны не доставали до ее резиновых шлепанцев.
Иногда она подбегала ко мне, совала под нос какой-нибудь камень с прожилкой:
– Смотри, бабушка, он как планета!
Но стоило Алевтине заворочаться на шезлонге, Лида тут же отходила обратно к воде.
На седьмой день отпуска мы шли с Лидой мимо палаток с сувенирами. Пахло жареной кукурузой, дешевой сладкой ватой и разогретым асфальтом.
Внучка остановилась у прилавка, заставленного стеклянными шарами. Внутри одного из них была пластиковая пальма и крошечные ракушки, засыпанные серебристыми блестками.
Лида долго смотрела на шар, потом повернула голову ко мне. Загорелый лоб наморщился.
– Бабушка, – она дернула меня за край футболки. – А когда мы поедем домой... тетя Аля снова заберет мое место у окна?
Я посмотрела на ее ободранную коленку, заклеенную пластырем, на выцветшую от соли панамку. Почувствовала, как лямка пляжной сумки врезается в плечо.
Если я сейчас снова промолчу, Лида запомнит навсегда: ее можно сдвинуть, как мебель.
– Нет, Лидусь, – я поправила панамку на ее голове. – На обратном пути ты будешь ехать на нижней полке. Я обещаю.
В тот же вечер, когда в санатории выключили свет на отбой, а из открытого окна доносились басы с набережной дискотеки, я достала свой старенький смартфон с треснутым защитным стеклом. Обратные билеты лежали в папке с документами. Все три билета, мой, Лидин, Алевтинин, я покупала через сайт РЖД еще в мае с одного аккаунта.
Я открыла приложение РЖД. Интернет ловил плохо, кружок загрузки долго вращался на экране. Свободных мест почти не было, два верхних боковых в начале вагона и одно в самом конце.
Я зашла в личный кабинет. Все три заказа висели в разделе «Мои билеты». Я нажала на билет Алевтины Николаевны, данные паспорта, которые я вбивала два месяца назад, по-прежнему светились на экране, и я нажала «Оформить возврат».
Высветилось предупреждение о штрафе за сдачу билета, я нажала «Подтвердить».
Снова открыла схему седьмого вагона. Наши с Лидой места №5 и №6 в одном купе. Можно было просто поменяться местами и пустить Алевтину вниз.
Но я пролистала схему до упора вправо. Место №36. Верхнее боковое. Прямо напротив металлической двери туалета, рядом с ящиком для мусора и титаном, откуда постоянно тянет сыростью и хлоркой.
Я посмотрела на это место на экране и поняла, что не хочу просто защитить Лиду. Я хочу, чтобы Алевтина один раз в жизни почувствовала себя так, как чувствовала себя моя внучка все двое суток – задвинутой в угол, где никому до тебя дела нет.
Мне нужна была расплата.
Я ввела данные паспорта Алевтины. Потом ввела данные карты, дождалась СМС с кодом, набрала шесть цифр. Экран мигнул, и появилась зеленая галочка: «Билет успешно оформлен».
Я положила телефон на тумбочку, легла на жесткий санаторный матрас и долго слушала ритмичное гудение старого холодильника.
Изжоги не было. продолжение (бесплатное) уже дописываю, опубликую сегодня в 18.30 по мск