Глава 1
Галина Михайловна всю жизнь считала себя человеком выше зависти. Пока соседка не получила то, о чём она сама мечтала тридцать лет. И тогда началось такое, чего никто в их тихом дворе не ожидал.
***
Каждое утро Галина Михайловна выходила на балкон в половине шестого. Привычка осталась с заводских времён, когда первая смена начиналась в семь. Завод давно закрылся, а внутренний будильник работал исправно.
Она ставила на перила эмалированную кружку с кипятком, бросала туда пакетик самого дешёвого чая и смотрела вниз, на двор. Двор был старый, тесный, заросший сиренью до второго этажа. Пятиэтажка буквой «Г», лавочка у подъезда, три тополя и песочница без песка.
В этом дворе Галина Михайловна прожила тридцать четыре года. Знала каждую выбоину на асфальте. Могла по звуку определить, чья машина заводится утром, а чья глохнет через раз.
И вот в это утро, двадцать третьего мая, она увидела у соседнего подъезда грузовик. Рабочие в синих комбинезонах выгружали коробки. Много коробок.
– Кто-то въезжает? – спросила она вслух, хотя на балконе была одна.
Никто не въезжал. Коробки несли в квартиру Раисы Павловны. На третий этаж, прямо под её, Галининой, квартирой.
Раису Павловну во дворе звали просто Рая. Ей было шестьдесят один, на три года меньше Галины. Невысокая, полноватая, с короткой стрижкой и привычкой носить яркие шарфики даже летом.
Рая жила одна. Мужа не стало лет пятнадцать назад: сердце перестало стучать, дочь перебралась в Краснодар и звонила по воскресеньям. Пенсия маленькая, подработка уборщицей в поликлинике три раза в неделю.
Галина знала о Рае всё. Или думала, что знала.
Они не дружили. Не ссорились. Просто жили рядом, как живут миллионы людей в таких дворах: здоровались, обменивались новостями у почтовых ящиков, иногда одалживали друг другу соль или луковицу.
– Рая, что за коробки? – спросила Галина вечером, столкнувшись с ней у мусорных баков.
Рая улыбнулась. Не просто улыбнулась, а засветилась. Вся, от шарфика до стоптанных босоножек.
– Ремонт, Галь! Настоящий ремонт! Дочка помогла. Представляешь, кухню новую привезли. И ванну. Акриловую!
Галина кивнула. Сказала «ну, поздравляю». И пошла к подъезду, чувствуя, как что-то кольнуло под рёбрами. Мелко, коротко. Будто булавкой.
Она не придала этому значения.
Через неделю Рая позвала соседок смотреть кухню. Пришли трое: Галина, Тамара Степановна с пятого этажа и молодая Света из первого подъезда, которая дружила со всеми пенсионерками разом.
Кухня была белая. Глянцевая. С серебристыми ручками и встроенной духовкой, от которой пахло новым пластиком.
– Итальянская? – спросила Тамара Степановна, проводя пальцем по столешнице.
– Турецкая, – Рая махнула рукой. – Но какая разница? Главное, что красиво.
Света щёлкала фотографии на телефон. Тамара Степановна открывала и закрывала ящики, цокая языком. А Галина стояла у окна и смотрела на эту кухню, и булавка под рёбрами вернулась.
Только теперь это была не булавка. Что-то покрупнее.
У Галины кухня не менялась с девяносто второго года. Те же шкафчики из ДСП, покрытые плёнкой «под дерево». Та же газовая плита с тремя работающими конфорками из четырёх. Кран, который подтекал, если не довернуть до упора. Линолеум, протёртый до бетона возле раковины.
Она привыкла. Давно перестала замечать. Но сейчас, стоя в Раиной сияющей кухне, вдруг увидела свою, как будто впервые.
– Галь, ты чего молчишь? – Рая повернулась к ней. – Нравится?
– Нравится, – сказала Галина. – Очень нравится.
И голос её прозвучал ровно. Абсолютно ровно.
Ночью Галина лежала без сна и думала о кухне. Не о Раиной. О своей.
Тридцать четыре года. Она работала на заводе, потом в школьной столовой, потом на почте. Муж, Борис, пил. Не запоями, а ежедневно, понемногу, растворяясь в водке, как сахар в кипятке. Тихо и необратимо. В пятьдесят три его не стало. Сын Андрей вырос, уехал в Тверь, звонил раз в месяц, присылал на день рождения три тысячи переводом.
Всё это было нормально. Обычная жизнь. Не хуже, чем у других.
Но Рая. У Раи мужа тоже нет. У Раи тоже дочь далеко. У Раи тоже пенсия с гулькин нос. И при этом у Раи новая кухня, акриловая ванна и эта улыбка, от которой хотелось отвернуться.
Почему?
Галина перевернулась на другой бок. Подушка была горячей.
«Потому что дочь помогла», – сказала она себе. Ну и что? У неё тоже есть сын. Андрей мог бы помочь, если бы захотел. Если бы она попросила. Но она никогда не просила. Гордость не позволяла.
А может, дело не в гордости. Может, дело в том, что Андрей не предложил сам.
Эта мысль была как гвоздь в ботинке. Мелкий, но с каждым шагом всё больнее.
В июне Рая начала выходить во двор в новом платье. Не дорогом, нет. Простое хлопковое платье в мелкий цветок, купленное, скорее всего, на рынке. Но оно сидело хорошо, подчёркивало талию, которая у Раи, несмотря на полноту, ещё угадывалась.
И шарфик. Новый, бирюзовый, с серебряной ниткой.
– Красивый, – сказала Тамара Степановна.
– Дочка прислала, – Рая поправила край. – Говорит, мама, тебе идёт бирюзовый. Ты в нём молодеешь.
Галина сидела на лавочке и читала газету. Буквы расплывались.
Она тоже когда-то любила бирюзовый. В восьмидесятых у неё было платье такого цвета, и Борис, ещё трезвый, ещё живой, говорил:
– Галка, ты в нём как артистка.
Но это было так давно, что казалось чужим воспоминанием. Будто из фильма, который смотрела мельком.
Она закрыла газету, встала и ушла домой.
На кухне привычно капал кран. Галина села за стол, положила руки перед собой и долго смотрела на свои пальцы. Пальцы были сухие, с потрескавшейся кожей на костяшках. Ногти коротко стрижены, без лака.
Раины руки она тоже запомнила. Рая красила ногти. Неярко, бежевым. Но красила.
«Зачем?» – подумала Галина. И сразу: «А почему нет?»
Она не нашла ответа ни на тот, ни на другой вопрос.
В конце июня Рая принесла Галине банку варенья. Из белой черешни, которую ей передали из Краснодара.
– Попробуй, Галь. Божественное!
Банка была красивая. Стеклянная, прозрачная, с завинчивающейся крышкой. Черешня внутри светилась янтарём.
Галина поблагодарила. Поставила банку на подоконник. И три дня на неё смотрела.
Она не могла её открыть. Не физически, конечно. Руки работали. Просто каждый раз, когда она тянулась к крышке, что-то внутри сжималось. Как будто принять подарок от Раи означало признать её превосходство. Согласиться с тем, что Рае живётся лучше. Что Рая заслужила, а Галина нет.
Это было глупо. Она понимала, что глупо. Варенье оставалось вареньем, черешня оставалась черешней, и Рая не вкладывала в банку никакого тайного смысла.
Но булавка давно превратилась в нечто другое. В ноющую, тупую боль, которая просыпалась вместе с ней и ложилась рядом на подушку.
На четвёртый день Галина отнесла банку Тамаре Степановне.
– Не люблю черешню, – сказала она.
Это была ложь. Она любила черешню с детства.
Далее глава 2: