1941 год, Горлинки.
Настя Кузнецова и Вася Пятов украдкой обнимались в тени раскидистой липы. Девушка смущенно прятала лицо на груди у любимого.
- Ты плачешь, маленькая? Боишься, что ль, чего? – ласково спросил парень, нежно прижимая к себе Настю.
- Гнева отцовского, Васенька, боюсь. Как прознает он, что ребёночек у меня будет, так страшно подумать, что сделает.
- А я уж найду нужные слова, чтобы Сергея Игнатьевича на добрый лад настроить. Глядишь, быстрее свадебку сыграем, уж вовсе ждать невмоготу.
Как ни хорохорился Василий перед любимой, а сам всё же боялся. Про Сергея Кузнецова в Горлинках все знали. Здоровый он был мужик, крепкий. Брови густые, всегда грозно сдвинутые на переносице. А уж голос-то какой громовой.
Страшно было молодым признаваться в том, каких дел они натворили, но как же они удивились радости, что мелькнула в глазах Сергея Игнатьевича!
- Рановато вы, детишки, собственного-то ребёночка затеяли, - сказал он с улыбкой, - а всё ж молодцы, вот что я вам скажу. Настенька, тебе ж через три месяца восемнадцать будет. Поженим вас, и ко дню, когда дитятко родится, будет у вас всё, как положено.
Кинулась Настя к отцу на шею и расплакалась с облегчением. Какой у неё отец замечательный! Да уж, выглядит он грозно и порой ругается страшно, а так-то человек добрый и душевный!
По весне сыграли молодые свадьбу и поселились в доме Кузнецовых. Так Сергей Игнатьевич настоял.
- Выхлопочу вам дом, как ребёночек родится да окрепнет. А пока живите с нами. Настя вот-вот документ о профессии получит, а пока ей в город ездить придётся. Нас много, вот и подмога будет.
****
Но не суждено было перебраться супругам в собственный дом. В июне 1941 года началась Великая Отечественная война, и в числе первых Вася ушёл на фронт.
- А ну, не распускай сопли, - грубовато сказал отец дочери, увидев, как та проливает слёзы, - вернётся твой Васька. Ещё дитя не успеет на свет появиться, как вернётся.
Вот только уже через месяц молодая жена получила страшную весть. Погиб Вася в своём первом же бою...
Ей было очень плохо от переживаний, живот схватывало, и перед глазами темнело, тошнило постоянно.
Отец вызвал доктора из района, тот осмотрел больную и головой покачал.
- Чудом будет, если дитятко сохранить получится. Её бы в районную больницу, да трястись по лесным ухабам нельзя. Не довезём.
- А как быть-то, доктор? - обеспокоенно спросил Сергей Игнатьевич.
- Уложить в кровать, и чтобы без лишней надобности с неё не вставала. Лекарства выпишу, следите, чтобы принимала.
- А как же ей в город ездить? -растерялся мужчина. - Дочка моя учительница будущая, ребятишек учить будет. Ей бы последний экзамен сдать, да документ о профессии получить.
- Ни о каких учениях и поездках и думать не смейте! Я бумагу напишу, предъявит потом, как оклемается. Тогда поздним числом получит документ.
Поблагодарил Сергей врача, а сам за голову схватился. О Василии он горевал не меньше Настиного, как сын он ему был. А теперь и за дочку с внуком будущим беспокоиться стал. Своими тревогами он с Марьей, супругой своей поделился.
Марья набожная была. Сергей же, будучи неверующим, обычно ворчал на жену, когда видел, что она молится. А тут сам попросил, чтобы вымолила Марья для Настеньки и внука жизнь и здоровье. А вдруг Он чудо сотворит?
Уложили Настю в кровать, поили лекарствами, и пошла она вроде как на поправку. Боли в животе её уже не беспокоили, и в голове ясно стало. Правда, на душе у бедняжки большая тяжесть была. Всё плакала она о погибшем муже, гладила живот и шептала что-то нерождённому ребёночку.
Ещё более суровые времена наступили для Кузнецовых. Не хотел отец говорить дочке, что теперь его черёд служить идти, но как утаишь такое? Изо всех сил Настя старалась улыбаться, всем своим видом показывала, как верит в его скорое возвращение с победой. Пусть хоть о дочке не волнуется, идёт воевать с лёгким сердцем.
Но, едва Сергей Игнатьевич покинул дом, Настя резко почувствовала себя хуже. Голова закружилась, сделала она шаг в сторону кровати, чтобы прилечь, да тут же рухнула на пол без сознания.
Мать позвала местного врача, а тот за голову схватился, когда осмотрел больную.
- Ребёночек-то выживет, Терентий Акимыч?
- О ребёнке тут уж и говорить нечего, - покачал он головой. - Тут нам бы Настю спасти. Помогите-ка мне, делайте всё, как скажу. Да домашним накажите, чтобы нос сюда не совали.
Фельдшер сделал все, что мог, для того, чтобы спасти жизнь Анастасии. А вот ребенка спасти не удалось.
Когда всё закончилось, Мария рыдала, стоя с фельдшером на крыльце.
- Терентий Акимыч, - прошептала она, - а сможет еще дочка моя детишек родить? Война ж закончится, вернутся мальчишки наши домой. Может, еще полюбит кого моя Настя, и замуж выйдет.
- Замуж-то, может, и выйдет, а вот детей…, - фельдшер замолчал и покачал головой, - это уже невозможно.
- А я, Терентий Акимыч, молиться буду. Вы, говорят, в Бога-то не веруете, но он всё-всё видит. И поможет, если усерднее молиться, чтобы Он чудо сотворил.
- Молитесь. Вот только не за детей, что дочка ваша родить не сможет, а за неё саму. Ей бы самой выжить.
Марья закусила губу, чтоб не разреветься, и поблагодарила фельдшера. В молитвах провела она всю ночь, а наутро Настя пришла в себя. Спустя несколько дней, больную осмотрел Терентий Акимыч. Он констатировал, что она идёт на поправку, и о том, что забеременеть Настя никогда не сможет, тоже честно рассказал.
- Я всегда малышей любила, и о своих ребятишках мы с Васей мечтали, - грустно сказала девушка в разговоре с матерью, - а теперь Васеньки моего нет, стало быть и печалиться о детях не надо. Суждено мне, видать, быть одной.
- Доченька, придёт время, и полюбишь ты другого парня. А я уж буду молиться, чтобы Боженька вам дитятко подарил.
- Не нужен мне никто. Да и Терентий Акимыч всё мне рассказал, ничего скрывать не стал. Так что знаю я - не быть мне матерью.
- А я верю в чудо, - упрямо твердила Марья, - будет ещё по дому нашему девчонка бегать, на тебя похожая.
Настя возражать не стала. Она помнила, что и отец не больно-то вступал в споры с женой. Учёности Марье не хватало, грамоту она едва освоила, будучи взрослой. Муж считал жену недалёкой, даже ругал за набожность, в то время когда надо было идти в ногу со временем. Впрочем, когда ей нужно было помолиться, ворчал, но уходил из комнаты, оставляя наедине с иконами.
Как только Настя окрепла, поехала она в город, чтобы сдать последний экзамен. С опозданием, но всё же получила она свидетельство о профессии, директор училища поздравил её лично и даже руку пожал.
- Теперь я могу в Горлинках детишек местных учить, - произнесла Настя, а в глазах ее большая тоска была.
- А чего так грустно? Неужто худо дома живётся?
- Да не худо, любят меня в Горлинках, матушка обо мне заботится, сестры рядом. Да только от заботы этой порой жить не хочется. Им бы об отце тревожиться, а они мне проходу не дают.
- Так, может, послужишь стране там, где больше всего это надо? Мне тут заявка пришла... Деревня Марушино, слыхала о такой?
- Никогда не слыхала.
- А потому что маленькая деревенька. Там и школы-то взрослой нет. Малых детей лишь там учат, а те, что постарше в район ездят. Своя учительница у них была одна, и та померла.
- Да как же так? - удивилась Настя. - Вот у нас в Горлинках целых пять учителей, и то мало. Как же они учились-то?
- Вот, видишь, целых пять! А там ни одного нет. Так, может, сделаешь доброе дело, годика на три поедешь в те края? И отвлечёшься от грустных дум, на другие места поглядишь. И ребят грамоте да счёту выучишь.
Никогда не думала Настя о том, чтобы покинуть родную деревню. Но вдруг вспомнила она, как каждое деревце, каждый камушек напоминают ей о Васе и пережитых бедах, так сердце болезненно сжалось. Потому в один момент приняла девушка решение и кивнула.
- Что ж, Анастасия Сергеевна Пятова, чудненько! - просиял директор и протянул ей бумагу. – Вот тут подпишите, а вот этот документик с собой возьмите, пожалуйста.
В ужас пришла Марья, узнав, что дочь собирается уехать в далёкую деревню на запад страны. Но куда было деваться? Распределение есть распределение. К тому же еще две дочки остаются, будут ей помощницами.
Собралась Настя быстро, а потом уже, сидя в поезде, с удивлением вспоминала, что и не всплакнула толком, прощаясь с матушкой и сестрами. Будто какая-то сила тянула её в чужие края, в ту самую маленькую деревеньку Марушино, что была куда ближе к линии фронта, чем её родная деревня.
****
Не один день добиралась Настя до Марушино, больше двух недель на путь ушло. Потому как поезд, на который села она шёл не до конечного пункта, а лишь до перевалочной станции. Там пришлось ждать следующего поезда, а еще составы подолгу стояли, пропуская эшелоны или на станциях по нескольку часов задерживались.
От самой деревни, как оказалось, железнодорожная станция далеко находилась. Но с конечного пункта, где останавливался поезд, Насте пришлось добираться долго, попутками, а последние два километра и вовсе пешком через лесную дорогу. Уже перед самой деревней она увидела телегу на развилке, а там стояли два парня с повязкой. Лишь позже она узнала, что это полицаи, которых приставили "следить за дорогой". Но так как раньше она их не знала, то даже в голову не пришло, что это предатели.
- Простите, не подскажете, где у вас сельский совет? - обратилась она к парням.
- А тебе зачем, красавица? - один из них окинул ее взглядом.
- Я учительница ваша новая.
Второй из парней усмехнулся и велел другому:
- Санька, проводи к Алексеевне.
Анастасия последовала за парнем и, лишь когда вошла в небольшую, даже махонькую деревеньку, поняла, что здесь... немцы.
- Это что, немцы? - спросила она со страхом, глядя на мотоцикл, что стоял во дворе одного из дома.
- Немцы, немцы, - кивнул парень, которого Александром звали. - А чего, такие же люди, как и мы.
Он довел испуганную Анастасию до третьего дома с начала села и позвал какую-то Веру Алексеевну.
- Так это ты учительница? - спросила женщина, быстро выходя на крыльцо и оглядываясь быстро по сторонам. - Ах, милая... Угораздило ж приехать тебя так невовремя. Ты что же, не знаешь, что уж неделю как немцы у нас тут обосновались?
- Не знала, - трясясь от страха, произнесла Настя. - И вот он мне ничего не сказал.
- Предатель он, что с него взять, - презрительно ответила Вера Алексеевна, глядя на парня.
- Получается, что сельского совета здесь нет?
- Какой уж сельский совет... Я тут главной была, я тут и за директора школы.. Мы ведь ждали тебя, милая.
- Я ведь смогу отсюда уехать? - со страхом спросила Анастасия, поняв, куда попала.
- Теперь нет, милая моя. Теперь нет... - покачала она головой. - Эти же бесы тебя и не выпустят. И немцев здесь... Да сама сейчас увидишь. В каждом доме, считай, засели. Приглянулось им наше Марушино, пришли и хозяйствуют здесь, будь они прокляты! Одно хорошо - разрешили детишек обучать, так что ничего с тобой не сотворят.
Настя в ужасе поглядела на свою собеседницу. Ей в страшном сне не могло привидеться, что она может встретиться с немцами лицом к лицу. А та так спокойно об этом говорит.
- Да не пугайся ты, миленькая. Нам, говорят, повезло. Не больно-то бесчинствуют они здесь. Тихие оказались.
Настя покачала головой. Тихие или нет, но как жить рядом с теми, которые лишили ее мужа и напали на страну? И как они могут быть вообще тихими?
- На сегодня разговоров хватит, миленькая. Ты ж лицом позеленела, я смотрю, с дороги-то дальней. Сейчас провожу тебя до немецкого командира, поставлю в известность кто ты, а завтра мы с тобой всё обговорим, школьников наших марушинских с тобой познакомлю.
- А где жить я буду, Вера Алексеевна? Если в каждом доме немцы... Неужто, и мне с ними под одной крышей жить придётся?
- Ну уж не в каждом, это я так для красного словца. Вот, к примеру, в доме Ершовых только Варька Беспутная живёт. Одна совсем.
- Беспутная? Это что ж, фамилия такая?
- Да нет, не фамилия. Ершова она... Но зовут её так у нас в Марушино - то беспутной, то непутёвой.
- А за что же её так?
- Эх, Настенька, поживёшь в нашей деревне, люди тебе о ней порасскажут. А у меня и язык не повернётся о позоре таком говорить.
Поёжилась Настя боязливо. Что же это за зверь такой – Варвара Ершова, о которой все в деревне говорят, а Вера Алексеевна стыдится рассказать?
Встреча с немецким офицером, говорившим на ломанном русском языке чуть не лишила Анастасию дара речи. Но он глянул ее документы, что-то записал и кивнул Вере Алексеевне, а та поспешила ее увести.
***
Девушка лет двадцати с собранными в косы волосами окинула гостью презрительным взглядом и фыркнула.
- На ночь не приду, - бросила она и указала в сторону маленькой комнатушкой, где стояла узкая кушетка, - а ты вон там располагайся.
Настя кивнула. Ей очень не понравился тон Варвары, невоспитанной показалась ей неприветливая хозяйка, но она сочла уместным промолчать. Да и в тот момент больше всего на свете хотелось ей улечься на ту самую кушетку и забыться сном. А уж потом подумать о том, что тревожно, страшно и неприятно.
"Не будь я такой уставшей, умчалась бы со всех ног отсюда, постаралась бы выбраться", - такая мысль промелькнула в голове у Насти за секунду до сна. И то было правдой – обессиленная, измотанная долгой дорогой девушка была напугана не так сильно, как это могло быть на свежую голову. А тут она уснула, хоть и осознавая, что на пороге могут в любой момент появиться немецкие солдаты.
Наутро Варя вернулась растрёпанной и с синевой под глазами. Настя приветливо улыбнулась ей, но не рискнула расспрашивать, где та провела ночь. Умывшись, девушка казалась куда моложе, чем она выглядела вчера.
- Садись, чай пить будем, - небрежно произнесла она и стала выкладывать из карманов какие-то продукты. Там были леденцы, сахар, чай и даже пачка кофе.
- Меня Анастасия Сергеевна зовут, - представилась гостья, - я учительницей буду у местных ребятишек. Только вот... Видно не вовремя я приехала.
- Знаю, - кивнула Варя, - сказано мне уж было. А о себе ничего говорить не буду. Ни к чему тебе...
- Отчего ж? Нам вместе жить, так чего бы не познакомиться?
- То, что я Варька Ершова, и что Непутёвой и Беспутной меня кличут, наверняка, уж сказали. А остальное от соседей узнаешь.
- Да не привычна я сплетни соседские слушать, - пожала плечами Настя.
- Да ну?
Варвара усмехнулась и глотнула кипяток, окрашенный заваркой.
- Бери конфету и сахар клади. Тут такого уж давно нет. В город никто не ездит, дороги перекрыты. Деревенская лавка не работает уж месяц, а как немцы зашли, так и вовсе все запасы у людей выгребли.
- А откуда ж тогда?.. – спросила Настя и ощутила неприятную дрожь.
Варя с лёгким презрением поглядела на неё, затем дерзко ухмыльнулась.
- Хорст дал.
- А кто это…Хорст?
- А ты будто не знаешь? Не нашептала ещё командирша наша? Эх, давай-ка расскажу я тебе, Насть, как дела обстоят. Чего скрывать, не сегодня-завтра сама узнаешь.
Сердце молодой учительницы бешено заколотилось. Не была она уверена, что хочет знать эту тайну. Но Варвара, будто бы абсолютно не смущаясь, и даже с некоторым гонором стала рассказывать ей про то, что водит дружбу с немецким офицером.
- Как же так, Варя? – прошептала Настя.
- А вот так. Хорст тут второй по значимости после их командира. Он сказал, что их командир велел не трогать местное население без особой нужды. Только если помогать партизанам не станут или вредить немецким солдатам. Но не будут местные идти против них - ты просто не видела, как в первый день они показали, кто тут хозяин. Соседей вот у меня теперь нет... Но на этом они остановились, не трогают никого. А Хорсту я приглянулась сразу, как он меня увидел. Он красивый, Настя...
Настю затрясло - да как эта девчонка смеет такое произносить вслух?
- А чего ты трясёшься? – усмехнулась Варя, - Он такой же человек, как и мы.
- А кто отец твой? Неужто он не на войне? – прошептала Настя.
- Мой отец... Не знаю, где он сейчас и знать не хочу. Он женат был, когда мамку мою в койку затащил. А она глупая была, сирота, вот как я сейчас. Наобещал он ей всякого, от жены, говорил, уйдёт. Сам-то он из соседнего села, к мамке ходил, в уши мёд лил.
- А потом?
- А потом, как узнал, что мать тяжёлая, сказал от ребёнка избавляться. К бабке Нане, говорит, иди, что у нас такими делами занимается. Только вот бабка та упала шибко, переломалась, вот и не смогла черное сотворить. Так я на свет и появилась.
- А отец так и не пришёл взглянуть на тебя?
- Приходил, как же. И снова матери моей говорил всякое - мол, от жены уйду, заживём дружной семьёй. Поил её. Вот только как напьются они с мамкой, так она спать, а отец меня обижал, пока та не видит. И чем я ему не люба была, не знаю. Но вожжи и ремень постоянно применял для наказания. Всё казалось, что не так я на него смотрю и не ласково говорю.
- И никто из соседей не заступался? - покачала головой Настя.
- Да кому я нужна была? - усмехнулась Варя. - Я ж малая была хуже мальчишки. И ягоду с чужих огородов воровала, и камнями в окна кидалась. Еще и за словом в карман не лезла. Спросишь, зачем? А вот сама не знаю. Потому ни жалости не было от соседей, ни помощи. Порой и от них доставалось. А матери жаловалась, да та не верила.
Настя с сочувствием глядела на Варю. Теперь грубоватая ухмылка на лице девушки казалась лишь маской, что нацепила на себя эта несчастная девушка. Только разве ж оправдание это тому, что связалась она с немецким солдатом?
- Мужикам я всегда нравилась, - продолжала Варвара, запивая печенье чаем, - замуж, ясное ж дело, никто брать не хотел... Тут ходил ко мне один паренёк, из наших местных, Ванькой звали. Он ласковый, добрый был. А как мамка его прознала, что сынок со мной, такой непутёвой водится, так запретила ему приближаться ко мне.
- И он послушал её?
- Послушал. Уж чем пригрозила ему мать, не знаю. Да только шарахаться он стал от меня, как от чумной. А я ж любила его очень, всё тянулась к нему. Побежала как-то за ним, плакала, за рукав тянула. Только он меня как собаку прогнал.
- Ох, Варя, сколько ж тебе пережить довелось, - с сочувствием покачала головой Настя.
- Привыкла уже. И сейчас знаю, презирают меня пуще прежнего. Только мне всё равно.
Настя качала головой, не зная, что и думать. С одной стороны, она понимала гнев местных жителей, осуждающих её. Но сама винить и презирать её не могла. И даже жалела почему-то, когда та хрустела немецким печеньем и мазала на галеты их солдатский паштет, в то время, как соседские дети перебивались водянистой кашей без сахара и соли.