«Они стояли на посту — но были мертвы»
В сентябре 1914 года, когда до фронтовых сводок только начинали долетать названия рек и городков, которым суждено было навсегда впечататься в память Европы, по французскому тылу пополз слух — жуткий, почти мистический. Рассказывали, будто на поле битвы при Марне, к востоку от Парижа, обнаружили солдат, застывших на боевых постах в безупречном строевом положении. Они стояли — но не дышали. «Живые заговаривали с мёртвыми, прежде чем осознавали истинное положение вещей», — напишет два года спустя респектабельная The Times History of the War. Причиной называли «асфиксию» — невидимую удушающую силу, которую якобы несли с собой снаряды нового поколения.
Разумеется, это был миф. Но миф, рождённый не на пустом месте. Никогда прежде человечество не обрушивало на себе подобных такой плотности огня. Французская батарея 75-миллиметровых орудий выкашивала десять акров земли на глубину в четыреста метров менее чем за минуту. За пять сентябрьских дней на Марне было выпущено 432 000 снарядов. А за четыре года войны — около полутора миллиардов. Артиллерийские снаряды, мины и шрапнель станут причиной примерно 60 процентов из 9,7 миллиона смертей на полях сражений Первой мировой.
И вот уже к зиме 1914–1915 годов в полевые госпитали, эвакуационные пункты и сортировочные станции потоком потекли люди, у которых не было видимых ран. Вообще никаких. Но с ними творилось что-то страшное.
Они тряслись — мелко, непрерывно, «как желе», по выражению одного из врачей. Не могли говорить — или, наоборот, выкрикивали одно-единственное слово. Слепли без повреждения глаз. Глохли без травмы уха. Падали и не могли встать — хотя ноги были целы. У них случались припадки, провалы памяти, безудержная рвота. Они вздрагивали от любого резкого звука, а по ночам — если ночами вообще удавалось заснуть — их накрывали кошмары такой силы, что некоторые предпочитали не ложиться вовсе.
В феврале 1915 года военно-медицинский журнал The Lancet опубликовал статью, которой суждено было стать исторической. Капитан Чарльз Майерс, психолог Королевского армейского медицинского корпуса, описал три случая. Случай №1 — солдат, рядом с которым разорвалось шесть или семь снарядов. Случай №2 — боец, засыпанный землёй на 18 часов после обрушения траншеи. Случай №3 — человек, сброшенный взрывной волной с груды кирпичей с высоты почти пяти метров. У всех троих — сужение полей зрения, потеря обоняния и вкуса, частичная амнезия.
«Комментарии к этим случаям кажутся излишними, — подвёл итог Майерс. — По-видимому, они образуют определённый класс среди прочих, порождённых воздействием снарядного шока».
Так родился термин — shell shock. Контузия. Окопная болезнь.
Чарльз Майерс почти сразу пожалел о собственном изобретении и потом годы пытался убедить медицинское начальство отказаться от него. Слишком уж термин был неточен. Слишком многое в нём было привязано к разрыву снаряда — к физическому удару по нервной системе. А в госпиталях между тем появлялось всё больше людей, которые находились далеко от эпицентра взрыва, но демонстрировали ту же самую клиническую картину. Слово, однако, уже жило своей жизнью. Его подхватили газеты, им пользовались офицеры в рапортах, его шептали в окопах. К 1917 году британское военное командование в отчаянии попыталось запретить сам термин и предписало ставить таким больным пометку NYDN — Not Yet Diagnosed (Nervous), «Пока не диагностирован (нервное)». Помогло слабо. Люди продолжали говорить «shell shock». Во Франции использовали слово obusite — «снарядит», или commotion cérébrale. Немцы — Kriegszitterer, «военные трясуны», или Schüttler. Итальянцы — shock da esplosione, взрывной шок. Американский врач Томас Салмон, командированный изучать британский опыт, меланхолично заметил: «Сомнительно, чтобы существовала другая группа заболеваний, в которой царила бы бо́льшая путаница в терминах».
Масштаб эпидемии ошеломлял даже на фоне общей гекатомбы войны. Только в британской армии к концу войны было зафиксировано свыше 80 000 случаев «контузии» — при том что реальное число страдавших, разумеется, было значительно выше. В германской армии, по разным оценкам, от 200 000 до 300 000. Во французской — сравнимые или даже бо́льшие цифры. Во время битвы на Сомме в 1916 году до 40 процентов всех санитарных потерь приходилось на «нервные». К 1917-му эмоциональные расстройства обеспечивали седьмую часть всех списаний по инвалидности из британской армии, а если исключить собственно ранения — то треть. И ещё один тревожный звоночек: на фронте соотношение офицеров к нижним чинам составляло 1 к 30, а вот в специализированных госпиталях для нервнобольных — 1 к 6. «Слабые нервы» почему-то особенно охотно поражали тех, от кого ожидали образцовой выдержки.
Благородный неврастеник и истерик из траншеи
Здесь мы подходим к, пожалуй, самому выразительному и самому неприглядному сюжету всей этой истории — классовому измерению военной психиатрии.
Дело в том, что ещё до войны европейская медицина наработала богатый словарь для описания нервных расстройств. В 1869 году американский невролог Джордж Бирд ввёл термин «неврастения» — слабость нервов, порождённая стрессом современной городской жизни. Неврастениками становились бизнесмены, интеллектуалы, люди утончённые — это был почти статусный диагноз. Лечили неврастению покоем. Метод «рест-кьюр» (rest cure) Сайласа Уира Митчелла предполагал изоляцию, специальную диету, массаж, гидротерапию — в общем, санаторий, а не каземат.
Совсем иначе обстояло дело с «истерией». Великий французский невролог Жан-Мартен Шарко ещё в 1880-е доказывал, что травматическая истерия поражает отнюдь не только женщин и «изнеженных» мужчин — его пациентами становились рабочие, ремесленники, крестьяне. Но в массовом врачебном сознании истерия оставалась «женским недугом». А если её обнаруживали у мужчины из низов — это воспринималось как свидетельство моральной ущербности. В кайзеровской Германии психиатры ещё до войны охотно ставили диагноз «истерия» «уклоняющимся от работы» пролетариям.
Грянула война — и эта удобная двойная бухгалтерия немедленно перекочевала в военно-полевую медицину. Офицерам с трясущимися руками и ночными кошмарами ставили «неврастению». Их отправляли в тихие загородные пансионы, где они гуляли по саду, играли в теннис и вели неторопливые беседы с понимающими докторами. Лечили покоем и психотерапией. Нижним чинам с теми же самыми симптомами ставили «истерию». И лечили совсем иначе.
В этой системе было своё чудовищное обаяние. Взять, к примеру, историю Леннел-хауса — частного поместья в шотландском Колдстриме, которое леди Клементина Уоринг, жена майора и депутата парламента, превратила в госпиталь для офицеров-неврастеников. Одновременно здесь находилось не больше дюжины пациентов. У каждого — своя комната с видом на Чевиотские холмы, дубовая лестница с витражным куполом в холле, библиотека с томиками Томаса Харди. Зигфрид Сассун, один из гостей поместья, вспоминал, как аккуратно подреза́л плохо разрезанные страницы хардиевского романа дождливым днём. По вечерам леди Клементина, миниатюрная красавица тридцати пяти лет, принимала офицеров к чаю на террасе. Днём они рисовали фамильные гербы, катались на велосипедах, удили рыбу. А по ночам каждый оставался наедине с тем, что привело его в этот идиллический приют.
Сохранившиеся истории болезни из Леннела — сухие, на три-четыре машинописные страницы. «Яркие сны о боевых эпизодах — кажется, будто проваливается сквозь кровать». «Бессонница с яркими снами о боях». «Снится в основном мёртвые немцы… Ужасное чувство вины за убитых гуннов». «Идеально здоров, пока не был сбит с ног близким разрывом под Варенном… после этого не мог спать неделями». «Был засыпан землёй, откопался — и потом несколько дней ещё держался, хотя слабость правой половины тела неуклонно нарастала».
Вот оно, ключевое слово: «держался». Именно эта способность офицера — после контузии, после того, как его подбросило в воздух взрывной волной и швырнуло о стенку окопа, — она-то и питала скепсис военного начальства. Если ты не упал сразу — значит, всё в порядке. А если симптомы проявились через три дня — значит, ты просто распустил нервы. Или, того хуже, симулируешь.
Доктор Йелленд и электричество для героя
Канадский психиатр Льюис Йелленд, практиковавший в лондонской Национальной больнице для парализованных и эпилептиков, был, пожалуй, самым красноречивым адептом жёсткой линии. В 1918 году он издал книгу «Истерические расстройства военного времени» и описал в ней лечение пациента, обозначенного как А1. Рядовой, девять месяцев не произносивший ни слова. Немота — классический симптом контузии.
Йелленд усадил солдата в кресло, наложил электроды и предупредил: «Ты не выйдешь из этой комнаты, пока не заговоришь — как прежде. Нет, не раньше». Затем приложил сильный электрический разряд к гортани. Пациента отбросило назад — он вырвал провода из батареи. Йелленд привязал его к креслу и продолжил. Ещё час разрядов в горло. Под конец пациент прошептал: «А». Ещё через час заплакал и выдавил: «Хочу воды».
В арсенале доктора Йелленда числились также сигаретные ожоги языка и раскалённые пластины, прикладываемые к задней стенке глотки. Результатом он хвастался: пациент заговорил — значит, метод работает.
Справедливости ради: Йелленд не был каким-то исключительным садистом-одиночкой. Германский психиатр Фриц Кауфман разработал метод «электро-суггестивной терапии» — комбинацию мощных электрических разрядов и словесного внушения, причём Кауфман рекомендовал «внезапную атаку», то есть удар током без предупреждения. В кайзеровской армии этот метод стал самым массовым способом лечения военных неврозов. Вена к концу войны сосредоточила в своих госпиталях порядка 120 000 солдат с «нервными» — австро-венгерское командование пошло по пути централизации и, по сути, изоляции «трясунов» от общества.
В тех же немецких клиниках применяли и «терапию депривации» по методу Отто Бинсвангера. Пациента полностью лишали контактов с внешним миром, запрещали чтение, переписку, разговоры с соседями — оставляли наедине с самим собой в пустой палате. Рискнёшь назвать это пыткой — психиатры обижались: метод-то разработан в конце XIX века американцем Митчеллом для неврастенических дам из хороших семей и назывался «рест-кьюр», лечение покоем. Просто в военном исполнении покой почему-то оборачивался карцером.
Осознание масштаба бедствия приходило медленно, но неотвратимо. К середине 1916 года врачи всех воюющих армий пришли к выводу: лечить таких больных надо как можно ближе к передовой. Отправка в тыл только закрепляет симптомы — человек привыкает к роли больного, и вернуть его в строй уже невозможно. По инициативе всё того же Майерса британцы начали разворачивать «передовые психиатрические центры» в нескольких милях от линии фронта. И всё равно четыре пятых попавших в госпитали с диагнозом «shell shock» в действующую армию уже не возвращались.
Крейглокхарт: «Доттивилль» и рождение военной поэзии
Если военная психиатрия Первой мировой — это сюжет с двумя полюсами, то на одном из них, со стороны жестокости, расположился доктор Йелленд, а на другом — доктор Уильям Риверс.
Уильям Холс Риверс (1864–1922) — антрополог, невролог, этнограф — успел до войны поучаствовать в кембриджской экспедиции на острова Торресова пролива, где изучал цветовое зрение меланезийских аборигенов, и выпустить этнографическое исследование о племени тода в Индии. В психиатрию он пришёл не сразу, но к 1915 году уже работал в военном госпитале Магхалл под Ливерпулем. Его интеллектуальный багаж включал глубокое знакомство с работами Фрейда и Пьера Жане, а также с эволюционной теорией невролога Джона Хьюлингса Джексона. Джексон считал, что нервная система состоит из «уровней», сформировавшихся на разных этапах эволюции, и что психическая травма заставляет человека «спускаться по неврологической лестнице» вниз — к более древним, примитивным формам реагирования. Риверс переосмыслил эту идею: регрессия, говорил он, порождается не наследственной памятью предков, а конкретным травматическим опытом.
В 1916 году Риверс перевёлся в Крейглокхарт — бывший водолечебный отель на окраине Эдинбурга, превращённый в госпиталь для офицеров с «военным неврозом». Отель был запущенный, обшарпанный, но просторный — с видом на холмы и долины. Зигфрид Сассун, один из самых знаменитых пациентов Крейглокхарта, окрестил госпиталь «Доттивилль» — от английского Dottyville, что можно перевести как «Чокнутое городишко».
Крейглокхарт просуществовал всего 28 месяцев — с октября 1916-го по март 1919-го. За это время через него прошли 1736 пациентов. Госпиталь успел пережить две инспекции военного министерства и две смены командования: от мягкого майора Брайса к суровому полковнику Бальфуру Грэму (при котором, по свидетельству одного из пациентов, «психическое состояние целых двух процентов больных определённо улучшилось» — убийственная ирония) и, наконец, к профессору Уильяму Брауну.
Главное имя Крейглокхарта — конечно, Риверс. Его метод был прост и по-настоящему революционен для своего времени. Вместо того чтобы заставлять пациента забыть пережитое, он предлагал ему говорить об этом. Вместо подавления — проговаривание. Риверс называл это «автогнозисом»: сначала доктор объясняет пациенту устройство его нервной системы — что с ним происходит не что-то постыдное и уникальное, а стандартная реакция психики на запредельную нагрузку; затем начинается собственно «разговорная терапия». Он заимствовал у Фрейда идею бессознательного и вытеснения, но решительно разошёлся с ним в главном: движущей силой невроза Риверс считал инстинкт самосохранения — и только его. Война, говорил он, ставит человека в ситуацию, где глубинная потребность выжить вступает в конфликт с долгом солдата — и этот конфликт разрывает психику.
Самый известный пациент Риверса — Зигфрид Сассун, боевой офицер, награждённый Военным крестом за храбрость. Однажды он в одиночку, под огнём, эвакуировал раненого товарища, а потом вернулся и рассеял немецкое отделение. В 1917 году Сассун написал открытое письмо — «Декларацию солдата» с отказом воевать, — и вместо трибунала его отправили в Крейглокхарт. Там, в коридорах «Доттивилля», он встретил молодого лейтенанта Уилфреда Оуэна.
Оуэн попал в Крейглокхарт с диагнозом «неврастения» после того, как несколько дней просидел в воронке от снаряда рядом с разлагающимся трупом товарища. До госпиталя он писал стихи, но совсем другие. В Крейглокхарте он стал редактором госпитального журнала The Hydra («Гидра» — многоголовая тварь, чью гибель Геракл числил среди своих подвигов; аллегория одновременно и госпиталя, где пациентов-«голов» постоянно сменяют новые, и самой болезни, симптомы которой мигрируют с места на место). Именно в Крейглокхарте Оуэн написал свои главные вещи — включая Dulce et Decorum Est, одно из самых страшных антивоенных стихотворений в истории литературы.
Вот как Сассун описывал пребывание в госпитале: «Днём, сидя в солнечной комнате, человек мог обсуждать свои психоневротические симптомы с доктором… Но по ночам каждый возвращался в свой обречённый сектор линии фронта, и паника какого-то жуткого эпизода заново разыгрывалась среди мертвенно-бледных лиц погибших. Тут уже ни один доктор не мог его спасти».
Стихи, которые Оуэн написал в Доттивилле, стали главным поэтическим свидетельством окопной болезни. «Умственно больные» (Mental Cases) — портреты солдат, чьи «глаза безумны» и «мозг изъеден войной». Знаменитое «Если б ты мог пройти тот путь, что мы прошли…» — хрестоматийное Dulce et Decorum Est, где строчка «сладко и почётно умереть за отечество» разбивается вдребезги о картину солдата, захлёбывающегося газом. Но за всем этим стояла не абстрактная пацифистская поза — а конкретный диагноз в конкретной истории болезни. Контузия. Shell shock.
Двадцать минут до расстрела
Пока в шотландском поместье офицеры выздоравливали за разговорами с Риверсом и игрой в гольф, в траншеях на Сомме происходило другое.
Рядовой Гарри Фарр, 25 лет, Вест-Йоркширский полк, был мобилизован в августе 1914-го из запаса. До войны — строительный рабочий из Кенсингтона, жена, маленькая дочь. В мае 1915-го, после битвы при Обер-Ридж, его сняли с позиций: он трясся и не мог держать винтовку. Пять месяцев в госпитале в Булони. Медсёстры писали за него письма домой — руки ходили ходуном. «Он всё время дрожал, — вспоминала вдова, — не выносил звука орудий».
Фарра выписали и отправили обратно. В апреле 1916-го — снова нервный срыв, две недели в лазарете. 22 июля — опять ночь в медпункте с теми же жалобами. Выписан на следующий день.
17 сентября 1916 года батальон Фарра должен был выдвигаться на передовую для участия в битве при Флер-Курслет — часть Соммского сражения. Утром Фарр доложил полковому старшине, что нездоров и не может идти в бой. Медицинский офицер не нашёл у него видимых телесных повреждений. К восьми вечера Фарра должны были отправить с транспортом — он исчез. В одиннадцать вечера старшина Хэнкинг обнаружил его в тыловом расположении, у жаровни. «Ты, б**, трус, ты пойдёшь в окопы. Мне насрать на свою жизнь, и мне насрать на твою, — и я, б**, добьюсь, чтобы тебя, б**, расстреляли». Хэнкинг пригрозил застрелить Фарра на месте, если тот не подчинится. Выделил конвой. Фарр вырвался и убежал обратно. Был арестован.
Суд состоялся 2 октября. Фарру предъявили обвинение по статье 4(7) Акта об армии 1881 года — «поведение перед лицом неприятеля, свидетельствующее о трусости». Слушание заняло двадцать минут. Подсудимый защищал себя сам — адвоката не полагалось. Медицинский офицер, который в прошлом осматривал Фарра, был ранен и не мог дать показания. Четверо свидетелей обвинения — включая старшину Хэнкинга — изложили факты. Фарр их не оспаривал. Единственный свидетель в его пользу, сержант Эндрюс, напомнил суду о предыдущих обращениях подсудимого за медицинской помощью.
Приговор — смертная казнь.
18 октября 1916 года в 6:00 утра в Карнуа двенадцать солдат его же полка привели приговор в исполнение. Фарру предложили повязку на глаза — он отказался. Хотел смотреть в глаза тем, кто будет стрелять. Полковой капеллан потом написал вдове: «Лучшего солдата не бывает».
Семью лишили военной пенсии. Жена и дочь стали бездомными. Вдова до конца жизни прятала ту телеграмму с извещением о казни — от стыда. Отец Фарра до самой смерти отказывался произносить имя сына. И лишь в 1992 году внучка расстрелянного, Дженет Бут, начала кампанию за посмертное помилование. Только в 2006-м британское правительство официально признало Гарри Фарра — и с ним ещё 305 солдат, казнённых за «трусость» и «дезертирство», — жертвами войны. Министр обороны Дес Браун назвал их людьми, которых погубили обстоятельства.
К тому моменту, когда объявили о помиловании, дочери Гарри Фарра, Герти, исполнилось 93 года.
Как «окопная болезнь» стала ПТСР
В 1919 году, подводя черту, Чарльз Майерс опубликовал работу, в которой предложил различать две формы контузии: коммоционную (от сотрясения взрывной волной) и эмоциональную (от психического истощения). Официальный отчёт комитета военного министерства, выпущенный по итогам расследования, заключил, что на долю «чисто коммоционного» шока приходится не более 5–10 процентов случаев. Остальное — нервы. Иными словами, подавляющее большинство пострадавших медицина записала в разряд морально несостоятельных.
А дальше наступило затишье. Не в том смысле, что солдаты перестали сходить с ума на войне, — разумеется, нет. Просто диагноз снова переименовали. Во Вторую мировую это называлось «боевая усталость» (combat fatigue) или «боевая психическая реакция». В Корее — то же самое. Из 16,1 миллиона американцев, прошедших через Вторую мировую, около 1,4 миллиона прошли лечение от «боевого истощения»; на психиатрию списывали 40 процентов всех комиссований. При этом генерал Паттон, например, публично называл таких солдат симулянтами и однажды даже ударил плачущего рядового в госпитале, за что едва не лишился должности.
Решающий сдвиг произошёл позже — во Вьетнаме. Ветераны этой войны не захотели молчать. Они самоорганизовывались, устраивали марши, проводили «психиатрию на уличных углах» — по выражению психиатра Роберта Лифтона. В 1972 году психиатр Хаим Шатан ввёл термин «пост-вьетнамский синдром»: эмоциональное онемение, вспышки гнева, флешбэки, ночные кошмары, отложенное на годы проявление симптомов. Ветераны требовали признания — то, что с ними происходит, не слабость характера, а закономерное последствие пережитого.
В 1980 году Американская психиатрическая ассоциация включила «посттравматическое стрессовое расстройство» — PTSD, ПТСР — в третье издание Диагностического и статистического руководства по психическим расстройствам (DSM-III). Так диагноз, столетиями бродивший под масками «ностальгии», «солдатского сердца», «железнодорожного позвоночника» и «снарядного шока», обрёл наконец официальный статус.
До этого, в 1952-м, DSM-I содержал категорию «грубая стрессовая реакция» — но предполагалось, что симптомы проходят быстро. В DSM-II 1968 года не было вообще ничего похожего на ПТСР. Ветераны Вьетнама, получается, воевали дважды: сначала с вьетконговцами, потом — с собственной медицинской бюрократией.
Что на самом деле происходит с мозгом
А теперь, пожалуй, самое поразительное во всей этой истории. Чарльз Майерс, возможно, был прав с самого начала. И его оппоненты, твердившие о физическом повреждении мозга, — тоже.
В 2016 году — ровно через сто лет после Соммы — журнал The Lancet Neurology опубликовал исследование, которое сенсации не произвело (сенсациями в науке не бросаются), но по сути перевернуло столетний спор. Нейропатолог Дэниел Перл и его коллеги из Университета медицинских наук Вооружённых сил США изучили мозг восьми военнослужащих, погибших после воздействия взрывной волны в Ираке и Афганистане. И обнаружили уникальный, никогда прежде не описанный паттерн рубцевания — повреждения на границах сред с разной плотностью: между серым и белым веществом, между мозговой тканью и спинномозговой жидкостью.
Взрывная волна, как выяснилось, входит в череп быстрее скорости звука и проходит сквозь мозг насквозь — но разрушает его не равномерно, а именно в зонах контакта разных сред. Это как если бы землетрясение обрушивало только стыки между этажами. Рубцы добираются до лобных долей (контроль эмоций), гипоталамуса (регуляция сна), гиппокампа (формирование памяти) — до всех тех самых зон, чьё поражение даёт симптомы, классически приписываемые «психологическому» ПТСР.
«То, что мы обнаружили, — сказал Перл, — это паттерн рубцевания, который я за сорок лет изучения тысяч аутопсийных препаратов никогда не видел и который, насколько мне известно, не описан ни в одной медицинской публикации». Из восьми исследованных военнослужащих четверо с хроническими повреждениями покончили с собой или умерли от передозировки.
Круг замыкается. Солдаты Первой мировой, которых объявили неврастениками и «истериками», — вполне возможно, у многих из них мозг был физически изуродован ударной волной. Просто тогдашняя медицина не умела этого видеть. У неё не было МРТ, не было электронного микроскопа. Зато была готовая моральная рамка: офицер — благородный неврастеник, рядовой — подозрительный истерик.
Эпилог
История окопной болезни — это не только про медицину. Это про то, как общество договаривается с реальностью, которую оно не готово принять. С реальностью, в которой герой может не быть героем — не потому, что он слабак, а потому, что человеческая психика имеет предел прочности. И нервная ткань — тоже.
Сегодня, по данным министерства по делам ветеранов США, ПТСР диагностируется примерно у 13,8 процента ветеранов Ирака и Афганистана. Каждый день более двадцати ветеранов совершают суицид. ПТСР умеют лечить: когнитивно-поведенческая терапия, экспозиционная терапия, EMDR, практики осознанности, медикаменты — арсенал накопился внушительный. Но учёные до сих пор спорят о фундаментальной природе расстройства, и исследование Дэниела Перла добавляет к этим спорам новое, тревожное измерение. Возможно, мы до сих пор недооцениваем чисто физическую составляющую боевой травмы.
А Гарри Фарра, привязанного к столбу на рассвете в октябре 1916-го, никто, конечно, не спрашивал, как именно разрывы снарядов повлияли на его мозг. Его просто спросили, почему он не хочет возвращаться в окоп. И дали на ответ двадцать минут.
А что вы думаете: должен ли современный солдат, получивший невидимую травму мозга, приравниваться в статусе к получившему осколочное ранение — с теми же льготами, пенсией и «Пурпурным сердцем»? Или грань между «физическим» и «психическим» ранением должна оставаться?