У меня совершенно не сохранился в памяти образ отца, так странно, не осталось ни одной его фотографии, а память…
Память будто вычеркнула его…навсегда, я совершенно не помню его лицо.
-Эй, Тимка, там тебя мамка зовёт, - позвал меня с усмешкой Васька Кот.
Котом его прозвала бабка, вроде Васька сожрал сметану, которую его бабка приготовила тащить на базар, ну а мы пацанва уже следом подхватили и словно гвоздями приколотили к нему эту кличку.
Васька дрался, пытался вылавливать нас по одному, а однажды, даже пошёл на подкуп, собрал нас, малышню, кто самый маленький во дворе и пообещал нам конфет целый вот такенный мешок сказал, что бабка на базаре, у пленного немца выменяла и шоколадку, каждому по шоколадке.
Надо было, всего – на всего, каждому из нас, заорать выходя из дома, каждому своё, но, всё сводилось к одному, нужно было звать Котовского, товарища Котовского, Васька бы нехотя отзывался и тогда бы пацанва и девчата, а особенно Катя, все- все стали бы звать его Котовским
Я был среди тех, кто должен был кричать Котовского.
-Котик, Котов, Котофеев, Кошаков, Кискин, Кошкин, Котяра, как только не орали мы, но никто не позвал Ваську так, как он приказывал.
То ли из вредности, то ли потому, что были маленькими, а может просто из дружеской солидарности, Ваську все недолюбливали, а кто- то первый из малышни, неправильно крикнул то, что он просил, ну и пошло.
Васька тогда убежал со двора, пригрозив нам всеми карами небесными, а мы, поняв, что ни конфет, ни шоколада нам не видать, кричали ему вслед: «Брысь».
Ухмыляясь, Васька смотрел на меня.
-Чё стоишь, иди говорю, там мамка тебя твоя зовёт, гвоздей нажарила.
-Да пошёл ты…
-Да ладно тебе, иди. Правда, тёть Марина тебя звала, там…мужик какой-то, на батю твоего похож, - тихо сказал Васька.
Я постоял, а потом, потом побежал, так быстро, что закололо в боку.
Я пролез через кусты сирени и шиповника и подтянувшись на руках, заглянул в окно мы жили в бараке с мамкой.
Мы все жили в бараках.
Папку я не видел никогда, мама была мной беременная, когда его призвали на ф р о н т, в сорок третьем году.
Мама растерянно стояла у стола, а за столом сидел…
-Папка, влетел я в квартиру, - папка, папочка, - я подбежал к столу и остановился.
За столом сидел бородатый мужик, хоть лицо его и стёрлось у меня из памяти, но я помню большую щетину, скорее бороду, а не щетину.
Он тяжело вздохнул и посмотрел на меня, потом равнодушно отвернулся.
-Жрать дай.
Так началась наша жизнь с отцом.
Меня он почти не замечал, только если нужно что-то сделать для него.
По имени он меня не звал, эй или сопляк, вот и всё.
Мамка моя из весёлой и красивой девчонки превратилась в тень, постоянно вздрагивала и когда отец был пьяный, старалась выслать меня из дома, придумывая разные поручения.
А иногда договаривалась с тётей Марусей, и я шёл к ним ночевать, мы спали с Оксанкой на одной кровати.
Оксанка, тёть Марусина дочка, тётя Маша рассказывала нам дивные истории, у тёти Маруси снились мне яркие цветные сны, я спасал Оксанку из плена чудищ, летая на красивом, голубом драконе.
На работу я не помню, чтобы отец ходил, он, наверное, не работал, я не могу вспомнить, потому что помню, как мама говорила, что у неё на фабрике требуются электрики.
Он не бил мамку, но и…не таким я представлял себе своего папку, я же наблюдал, как другие отцы общались с детьми, даже Оксанкин папка, это было тяжело для тёти Маруси и Оксанки, но…он любил тётю Марусю и Оксану, любил и ту другую семью, там у него был больной ребёнок мальчик, мы с Оксанкой бегали смотреть на больного мальчика.
Однажды нас поймала какая -то старуха.
Она крепко держала Оксанку за плечо и говорила, говорила что-то.
Они жили в трёх остановках от нас.
-Ты её дочь, да? Ты её дочь, это она тебя послала? Она? Посмеяться над нашим горем? Да? Похвастать своим здоровым ребёнком, ведь так?
-Мама, что вы делаете?
Из-за угла вышла женщина, а туфлях таких красивых, в шляпке, она была уставшая и нервная.
- Это она, она, это её ребёнок, я же вижу как она похожа на НЕГО.
-Отстаньте, отстаньте от нас, мы мимо проходили, это моя сестра, отстаньте, - закричал я, стараясь разжать крепкие, сухие пальцы, ухватившие за плечо Оксанку.
Оксана стояла в ступоре.
Мы вырвались и убежали и больше не ходили туда.
Тётя Маруся спрашивала у Оксанки, не ходили ли мы к дому отца? Оксанка, сделав честные глаза отвечала, что нет.
- Вот, видишь, Пал Фимыч, ну что ты? Не знаю, кого там твоя тёща видела, не надо мне на ребёнка наговаривать, ишь…
Отец Оксанкин что-то бормотал, а мы с Оксанкой спрятавшись в кустах, закрывали себе рты ладошками и хохотали.
-Собирайся, - сказал однажды отец маме.
-Куда?
-В деревню поедем, к моим.
-У меня смена завтра.
-Жить.
-Что? Как это жить, с ума сошёл?
-Ты, баба моя, слышь, так что собирайся, пацана собирай. Там, брат написал, хорошо сейчас, работа есть, устал я скитаться…Увольняйся.
Через три дня мы уехали.
Я слышал, как шептала соседка, баба Дуся мамке, что она правильно сделала…я после только узнал, что правильно сделала мама, тогда я думал, что поехала вслед за отцом.
В деревне нас встретили холодно.
Бабка, мать отца, прищурив один глаз, долго рассматривала меня, крутила так и эдак, потом оттолкнула.
-Не, ня наша порода, быдто нагуляный, точно твой?
Хоть я и был маленький, но всё понимал, мне стало жаль маму, которая и так чувствовала себя не в своей тарелке.
-Разберёмся, -сказал хмуро отец.
Они пили самогон, громко говорили, мама сидела в уголке, я навсегда запомнил её полные страха глаза.
Меня отправили на печь, к детям.
Через два дня в моих густых кудрях завелась живность, бабка остригла их овечьими ножницами.
Пили все, старики, отец, его братья, подростки – племянники, потом выясняли отношения, громко, с криками, с дракой.
Мы сидели на печи, иногда к нам залезала мама, обнимала меня и тихонько плакала.
Двоюродные братья и сёстры меня невзлюбили обижали и били, мне им сдачу нельзя было давать бабка с дедом начинали орать, что я заполошный, изверг, избил дитятей невинных.
А потом отец избил маму, бил ногами, я орал и кидался в мамину защиту, а он возил её по всему двору, меня крепко держали два двоюродных и дико ржали, увидев мамины трусы, под задравшимся платьем.
-Вот тебе, вот, на, получай, с кем гуляла подлая…
Мы ночевали в бане, я мама и тётя Груня, вторая жена отцова брата, молоденькая, испуганная сиротка.
-Он первую жену в г р о б загнал, изверг, - шептала тётя Груня, трое осталось, это вот, большие которые, тоже зверята.
Мама стонала.
-Груня, накажут они тебя.
-Нет, Галечка, они пьянющие валяются, а я пораньше потом уйду.
Уезжать тебе надо, убьёт ведь, он дикий, ещё дичее моего. Я грамотная, меня бабка за этого отдала ещё беднее мы жили, чем эти, я сбегу, Галя…сбегу. Надо только паспорт ка к-то достать, тебе хорошо, у тебя есть паспорт, а у меня у председателя. Но он мужик хороший…
Кто -то подслушал разговор мамы и тёти Груни, следующей избили её, мужик её, без разговоров утром ударил кулаком в лицо, а потом били её все, словно она тряпичная кукла.
Мама, едва держась за стенку, схватила стоявшие у стены хибарки вилы и дико закричав пошла на них…одна…я закрыл глаза.
Они протрезвели будто, разбежались, мы с мамой утащили в баню тётю Груню.
Выхаживали её неделю, эти к нам не совались.
А потом, мама оделась, взяла чемодан, взяла меня за руку и велела тёте Груне собираться, мужики уже пропились, уехали в соседнюю деревню, смотреть трактора, помешать могла только бабка и подростки.
-Куды, куды…Мало получили, стерь вы? Куды?
-Я пересажаю вас всех, - сказала мама, всех и тебя старая ведьма…Только попробуйте пикнуть, сразу пойдёте у меня…
-Не посмеешь, воны с хронта…
-Там разберутся…
Мама в конторе потребовала паспорт тётки, та была с уже более – менее зажившим лицом, только болело ребро.
Председатель пытался маме что-то доказать, но она пообещала ему столько проверок, что тётке отдали паспорт и даже денег, что она заработала на трудодни.
-Поезжай, Груня, можа и правда, в люди выбьешься.
Мы приехали домой оказывается на работе, мама брала отпуск, поэтому и квартирка наша в бараке сохранилась и рабочее место за мамой.
А всё баба Дуся, это она маму научила, увидав тётю Груню, женщины в бараке зарыдали, у мамы синяки уже сошли…
Баба Дуня взяла к себе тётю Груню на постой. Мама устроила тётку на фабрику, она скинула тогда ребёнка, тётка, это мне под большим секретом рассказала Оксанка.
Тётя Груня вышла потом замуж, уже будучи в зрелом возрасте.
Мужчина хороший был, с ним прожила до самой старости.
Когда мне было десять лет, у меня появился отчим, он мой настоящий отец.
Он научил меня всему, подставил плечо маме, направлял меня на истинный путь, помогал мен стать человеком.
Он мой отец.
Родного отца я не видел и не слышал про него, я даже название той деревни забыл, пока однажды, когда я был глубоко женатым человеком, ко мне в руки попало письмо, я открыл, там была фотокарточка, какой-то старик и рядом с ним парень.
Видимо писал тот самый парень, он писал, что отец болен, что он мой брат и надо бы подсуетиться, так и написал, подсуетиться и помочь стрику отцу.
Всё письмо было написано на каком-то блатном жаргоне, я показал тёте Груне, чтобы не расстраивать маму, она велела мне не связываться, иначе не отстанут, может я и смалодушничал, но я ничего не ответил на то письмо, а больше они и не писали.
Оксанкин отец всё же пришёл к ним жить насовсем, они пару лет пожили в бараке, а потом переехали в цент, мы всю жизнь дружили и дружим с Оксаной.
Родители дожили до глубокой старости, однажды я спросил у мамы, зачем она вышла замуж за отца.
Она молчала долго, потом заплакала.
Сказала, что была сироткой заступиться было некому он был наглый м нахрапистый, взял силой, потом поселился у неё, но не бил, выпивал по редким праздникам, видно боялся, что проявится его дурной характер.
Я тоже уже в возрасте, сидим с женой тёплыми, летними вечерами на даче и вспоминаем свою прожитую жизнь…
Доброе утро, мои замечательные,
Обнимаю вас.
Шлю лучики своего добра и позитива.
Всегда ваша
Мавридика д.