— Все, Толик, у нас нет времени на твои сантименты!
Он вышел на лестницу, спустился во двор и закурил. В голове у него звенело. Два сына, которые смотрели на него из окна, два маленьких лица с ожиданием чуда. И Шурочка, которая, вероятно, уже готовит свой кабинет к четверговой встрече, не подозревая, что ее главный слушатель собирается в тридевятое царство, в Россию. Толик выдохнул дым и посмотрел на облупившуюся стену дома. Он чувствовал себя героем, которого вынуждают сделать выбор между долгом и стра_стью, между этой страной и Россией. И Толик, весь в эмоциях, не знал, что делать. И это было ужасно, потому что в понедельник, в восемь утра, ему предстояло не просто уехать, а потерять что-то очень важное, то, что он сам еще до конца не осознавал.
Вера была права, конечно, и не права одновременно. Но истина, как всегда, была где-то посередине.
Месяц, прошедший после того знаменательного утра, когда Толик обещал собираться в Россию, вместил в себя столько событий, что их хватило бы на три тома толстого романа. Но роман этот был не про любовь, а про медленное умирание надежд.
Толик, как человек, привыкший к двойной бухгалтерии, вел двойную жизнь. Он ходил на работу, возвращался домой, обещал вот-вот уволиться и получить расчет, но все тянул. Вера, видя его просветленное лицо по вторникам и четвергам, скандалила с удвоенной силой. Она вываливала на стол все: и старые обиды, и новые подозрения, и прокисший компот.
— Ты опять был у этой кошки, — кричала она, размахивая половником. — От тебя несет ее духами, «Шанель» вроде, но у нее подделка.
— «Шанель» сейчас стоит триста долларов за флакон, — мрачно отвечал Толик, пытаясь укрыться за газетой. — У Шурочки... у Александры Петровны хороший вкус. И вообще, мы обсуждали вопрос скрещивания.
— Скрещивания, — Вера переходила на визг. — Это вы там скрещивались и опыляли… тычинки и пестики, как в цветочках.
Дети, привыкшие к этим сценам, прятались под столом и продолжали разбирать остатки пылесоса. Пылесоса почти не осталось, зато образовался новый вид конструктора, который Павлик гордо называл «Агрегат неизвестного назначения».
Однажды, после особенно бурной сцены, когда Вера запустила в Толика тапком и попала в люстру, Толик собрал свой галстук, подаренный Шурочкой, и ушел к Шурочке. Жил у нее три дня, пока Вера рыдала у окна, а Павлик пытался утешить мать, предлагая ей поиграть с ним в «Агрегат».
— Он вернется, — говорила Вера сама себе, глядя на пыльную улицу. — Он не может без нас. У него дети.
Но Толик не возвращался. Он пришел ровно на четвертый день, но не с повинной, а с каким-то странным выражением лица. Он был похож на человека, который наконец-то решил уравнение с несколькими неизвестными, и это уравнение было в его пользу.
— Вера, — сказал он твердо, — я подал на развод, в суд.
Вера посмотрела на него с таким изумлением, будто он сообщил, что кролики научились летать.
— Ты... что? — переспросила она. — Ты бросаешь нас? Ты бросаешь детей?
— Вера, — Толик вздохнул, как человек, которому надоело жевать одну и ту же резинку, — я люблю Шурочку. Она понимает меня, верит в мой проект. А у тебя в голове только дети, каша и колбаса.
Вера хотела что-то сказать, но слова застряли в горле. Она смотрела на этого человека, с которым прожила несколько лет, и не узнавала его. Он был спокоен, даже доволен.
— В пятницу назначен суд, Шурочка попросила побыстрее, там родня есть.
И в пятницу они пошли в суд. Павлик и Славик остались с соседкой, которая за пол-литра давала согласие сидеть с любыми детьми. Оплату отдавали после того, как забирали детей. Вера шла по коридору суда с таким видом, будто шла на казнь. Толик шел рядом с ней, свежий, выбритый и пахнущий ванилью. Их развели.
Шурочка, не желая упускать момент, стояла у на выходе и улыбалась.
— Поздравляю, — прошептала она, когда они выходили, и бросилась к Толику в объятия.
Вера не плакала. В эту ночь, которую она запомнила навсегда, Толик, уже не скрываясь, привел Шурочку домой.
— Ты уходишь, — сказал он Вере.
Он был эгоистичен до мозга костей, хотел новую жизнь. И новая жизнь начиналась с того, что надо было вышвырнуть старую. И он вышвырнул, не церемонясь. Этой ночью он выставил Веру с Павликом и Славиком из квартиры, даже не дав им собрать вещи. Он просто закрыл дверь перед ними. Слышно было, как за дверью Шурочка смеялась.
Вера с детьми переночевала у своей бывшей однокурсницы, которая жила в соседнем подъезде. Однокурсница, худая и нервная женщина по имени Нина, встретила их с испугом.
— Господи, Вера, что случилось?
— Ничего, — ответила Вера. — Просто новый этап у Толика. Жизнь, знаешь, такая штука...
Утром, когда первые лучи солнца осветили пыльные улицы, Вера, оставив детей у Нины, вернулась в свою бывшую квартиру. Толик и Шурочка уже ушли на работу, Вера проследила, чтобы их не было. Она знала, что на балконе, в старом башмаке, который Толик считал своим тайником, лежали доллары, которые они копили вместе, на «черный день». На них шла вся зарплата Толика и часть зарплаты Веры. А на Верину зарплату и подработки они жили. Вера открыла балконную дверь, достала башмак, извлекла из него аккуратно свернутую пачку и пересчитала, сумма была приличная.
— Мои, — прошептала она. — Все мои. Ты думал, я глупая, Толик?
Она достала из шкафа свой старый чемодан, быстро набросала в него одежду, детские вещи, документы, которые Толик не соизволил спрятать. Собрала все до копейки, что нашла в квартире. Даже мелочь, которая лежала в вазочке на тумбочке.
В обед она уже сидела в поезде, который шел в Россию. Павлик и Славик с интересом рассматривали проплывающие за окном заборы и коров.
— Мама, а мы скоро приедем? — спросил Павлик.
— Скоро, сынок, — ответила Вера и погладила его по голове. — Мы едем домой.
Она не обернулась, даже не посмотрела на удаляющийся город. Она ехала в Россию, где, как она верила, ее ждала возможность начать все заново.
Прошло пять лет. Пять лет, которые изменили Веру до неузнаваемости. Она работала в небольшом городке, где купила себе маленький домик с палисадником. Домик требовал ремонта, но был свой. Вера устроилась бухгалтером в местную фирму по продаже стройматериалов и потихоньку вставала на ноги. Павлик пошел в школу, Славик в садик. Жизнь текла спокойно и размеренно, как вода в местной речке.
Однажды в магазине, где она покупала хлеб, она встретила его, Виктора. Он был высоким, слегка лысеющим мужчиной с добрыми глазами, работал водителем на молоковозе.
— Здравствуйте, — сказал он, улыбаясь. — Вы не подскажете, который час?
— Половина шестого, — ответила Вера и улыбнулась в ответ.
Они стали встречаться. Виктор не стремился стать отцом ее мальчишкам, просто был рядом. Он играл с Павликом в футбол, помогал Славику делать уроки, и ни разу не сказал: «Я ваш новый папа». Он просто дружил с ними, помогал, подсказывал и поддерживал во всем.
А через два года у них родилась общая дочка, Верочка, маленькая, с огромными глазами, похожая на Веру.
Вера редко вспоминала о прошлом, но иногда, по ночам, когда она смотрела на спящих детей, она думала о Толике, о том, как он выбросил ее на улицу. И о том, как она выжила.
Она слышала, что Толик тоже женился на Шурочке, у них родились дети. Он принял гражданство Украины, потому что «так сложились обстоятельства», как он писал в редких постах в социальных сетях, которые Вера иногда смотрела, сама не зная зачем.