В то утро, как и в предыдущие четыреста семьдесят три утра, Толик Пупков, открывая глаза, первым делом видел не звезды Кремля и не шпиль Останкинской башни, а унылую фигуру своей жены, Веры.
Вера стояла у окна и смотрела на пыльную улицу их нового, непонятно какого государства. Раньше это была большая страна, где все было понятно: вод_ка была по два рубля девяносто, колбаса по два двадцать, а жизнь — бесконечна и прекрасна. Теперь страна, как студень в жаркий день, расползлась по краям, оставив их в чужой стране, которую Толик называл дома «дыра с претензией на суверенитет».
Их двухкомнатная квартира, пахнущая вчерашними макаронами, была точной копией их былого счастья, только наоборот. Счастье ушло, оставив вместо себя два грязных носка, засохшую кашу на плите и двух сыновей — Павлика и Славика, которые сейчас с упорством, достойным лучшего применения, разбирали на детали оставшийся от старой жизни пылесос «Ракета».
— Толик, — сказала Вера, не оборачиваясь. Ее голос был подобен скрипу несмазанной телеги. — Толик, я решила, мы едем в Россию.
Толик вздрогнул. Россия была теперь где-то там, далеко, через границу. Россия манила Веру, как манит блудного сына запах маминых пирожков. Вера в России видела спасение. Там, по ее мнению, было все: и порядок, и масло по приемлемой цене, и, главное, была страна, а не место, где начинали заставлять учить иной язык, смотрели косо, называли «москалями», «понаехавшими». А какие же они понаехавшие, если Вера тут живет с годовалого возраста, а Толик вообще тут родился?
— Вера, — мягко, как удав, начал Толик, натягивая на себя старые брюки, которые держались на честном слове и одной пуговице. — Вера, ну куда мы поедем? У нас тут работа, дети ходят в садик, где их кормят… э-э… кашей.
Каша была предметом особой гордости местного общепита. Она напоминала бетонный раствор, но дети ели ее с завидным аппетитом, вероятно, потому что другого выбора у них не было.
— Работа! — фыркнула Вера, резко развернувшись.
Толик увидел ее лицо, и ему стало не по себе, Вера была прекрасна в гневе, ее глаза метали искры, а руки, казалось, готовы были схватить тяжелый предмет.
— Работа у тебя, Толик! Два раза в неделю ты ходишь на работу, сидите там в одном кабинете с этой Шурочкой и лясы точите.
Тут Толик внутренне подобрался. Шурочка, а точнее Александра Петровна Зайцева, была его коллегой по «Местному институту прикладных наук», который, по сути, представлял собой сарай, выпускающий брошюры о пользе выращивания кроликов в условиях вечной мерзлоты. Но Шурочка, ах, Шурочка! Это была женщина, которая, в отличие от Веры, видела в Толике не несчастного захватчика, а талантливого, хоть и слегка лысеющего, ученого. Шурочка принимала его по вторникам и четвергам в своем закутке, с документами, который находился в конце коридора и пах ванилью и чертежами крольчатников. Принимала с распростертыми объятиями и предложением обсудить «проблемы селекции». Толик, весь в эмоциях от этих встреч, был счастлив. Он даже купил новый галстук, который сейчас, как знамя, висел на спинке стула, и не забывал в эти дни надевать свежие труселя и носки.
— Шурочка - специалист высокого класса, — сухо сказал Толик, пытаясь изобразить оскорбленное достоинство. — Мы работаем над проектом государственной важности.
— Да, — заорала Вера. — Государственной! Вот я сейчас позвоню в этот ваш институт и скажу, какой у вас государственный проект. Ты у меня, Толик, будешь иметь государственную важность на хлебе с водой.
Павлик и Славик, услышав слово «хлеб», отвлеклись от пылесоса и синхронно посмотрели на родителей. Павлик был старше, ему было пять, и он все понимал. Славик, которому было три, просто хотел есть.
— Мама, — сказал Павлик с умным видом, — а в России дают много хлеба?
Вера подхватила сына на руки, и голос ее дрогнул.
— Дают, Павлуша, дают. Там и масло есть, и колбаса «Докторская». Не то что у нас дома, одни опилки с красителем.
— «Докторская» в России уже не та, — мрачно заметил Толик, пытаясь застегнуть пуговицу на рубашке, которая с треском отлетела в сторону. — Я читал, там теперь все по-новому.
— Ах, ты читал, — Вера опустила Павлика на пол и снова обратила свой гнев на мужа. — Я знаю, что ты читал, округлости ты читал на этой рыжей кошке.
— Шурочка не рыжая, — обиделся Толик. — У нее каштановый оттенок.
Это было фатальной ошибкой, Вера побелела. Она подошла к столу и медленно, с чувством глубокого удовлетворения, разбила об пол тарелку. Тарелка, к счастью, не разбилась, но каша, которая была в ней, как вязкая субстанция, растеклась по линолеуму, образовав очертания, отдаленно напоминающие карту бывшей родины.
— Ты, — прошипела Вера, — предпочитаешь каштановый оттенок своей семье? Я тебе сейчас устрою каштановый оттенок! Завтра же идем оформлять документы. Я устала, хочу жить по-человечески, а не ждать, пока твоя Шурочка родит тебе кролика с коренными зубами.
Толик почувствовал, как земля уходит из-под ног. Он посмотрел на детей, которые с интересом наблюдали за сценой, и понял, что на войне все средства хороши. Он применил тяжелую артиллерию.
— Вера, — сказал он тихо и проникновенно. — А как же мой кроличий проект? Это же наше будущее! Мы на пороге открытия! Через год мы будем ездить на «Мерседесе».
— На «Запорожце», Толик, мы будем ездить, — парировала Вера. — На ржавом «Запорожце», который ты пригонишь с разбора. Или мы уедем в Россию, где наши дети пойдут в нормальную школу, где я смогу работать бухгалтером, где не будет этих…
Спор перешел в стадию активных действий. Вера начала складывать вещи в огромный потрепанный чемодан, который служил им еще с незапамятных советских времен. Она клала туда все подряд: валенки, летние платья, книгу рецептов и старый утюг.
Толик в отчаянии забегал по комнате. Он не мог уехать, не мог оставить Шурочку. В конце концов, она была единственным человеком в этом городе, кто видел в нем гения. Гения, который однажды (обязательно!) решит проблему размножения кроликов в условиях недостатка кислорода.
— Вера, — взмолился Толик, хватая жену за руку, — ну, подожди! Дай мне хотя бы закончить отчет! Шурочка… то есть, Александра Петровна, в четверг ждет мой доклад! Это вопрос жизни и смерти!
Вера вырвала руку и посмотрела на него так, что Толику показалось, будто он сейчас превратится в камень. Как в той сказке, только хуже.
— Вот что, — ледяным тоном сказала Вера. —Мы едем в Россию. В понедельник. А от Шурочки… — Она театрально замолчала и вытащила из ящика стола маленькие ножницы, — …у тебя останутся только фотографии. В прямом смысле.
Павлик, подбежав к отцу, дернул его за штанину.
— Папа, а там будут кролики? В этой России?
Толик посмотрел на сына, потом на Веру, которая уже набирала номер турфирмы, потом на свой галстук, подаренный Шурочкой на прошлый день рождения. Он чувствовал себя героем трагедии, застрявшим в фарсе. Ему было хорошо, и он хотел остаться. Ему было хорошо, потому что там, в душном кабинете, пахнущем ванилью, его ждали не только чертежи, но и женское обожание. Здесь же его ждали сырость, каша и гнев законной супруги.
— Славик, — обратился Толик к младшему, который пытался засунуть деталь от пылесоса в рот. — Славик, а ты хочешь в Россию?
Славик, подумав, спросил:
— А там дают конфеты?
— Дают, Славик, дают, — с тоской в голосе ответил Толик. — Там все дают. Только почему-то мне кажется, что там не дают того, что у меня есть здесь…
Он посмотрел на заходящее за пыльную полосу солнце и представил себе четверг, четыре часа дня, кабинет № 7, а там звонкий смех Шурочки, которая будет слушать его отчет о том, как кролики-подростки адаптируются к перемене погоды. И он, Толик Пупков, великий селекционер, будет рассказывать, а Шурочка будет смотреть на него влюбленными глазами, ловя каждое слово. А затем… горячая волна прошла по телу, и Толик с усилием перестал представлять продолжение.
Вера повесила трубку. Ее лицо было не просто грозным — оно было торжествующим. Она повернулась к Толику.
— Билеты есть. Через три дня, в восемь утра мы можем их купить и уехать. Только учти, Толик: если мы не поедем, я подам на развод. И ты никогда больше не увидишь Павлика и Славика.
Толик вздохнул. Судьба человека, которого дергают в разные стороны жена и любов_ница, а также двое маленьких детей, желающих конфет и пылесосов, была незавидной. Но он был мужчиной, должен был решать, и он решил.
— Ладно, — сказал Толик голосом человека, подписывающего себе смертный приговор. — Едем. Только я должен заехать на работу, проститься по-человечески, уволиться, получить расчет.
Вера подозрительно прищурилась.
— Что-то я не верю в твое «по-человечески». Ты, Толик, весь светишься, когда про эту Шурочку говоришь. Еще раз спрашиваю: ты будешь собираться?
Толик обреченно кивнул. Он подошел к чемодану, который Вера уже наполнила до отказа, и попытался запихнуть туда свои научные журналы. Журналы не лезли.
— А ты не забудь свой галстук, — ядовито заметила Вера, указывая на спинку стула. — Возьмешь в Россию. Вдруг там тоже будут кролики. Будешь в нем на работу ходить.
Толик взял галстук. Он посмотрел на него, как на дорогую реликвию, и скомкал в руке.
— Вера, — начал он снова, но Вера уже тащила второй чемодан.
— Все, Толик, у нас нет времени на твои сантименты!