Весной 44 года до нашей эры Цицерон сидел в своём поместье под Тускулом и понимал: политическая карьера кончена, Цезарь победил, дочь умерла, тело подводит. Ему шестьдесят два — возраст, который римлянин той эпохи встречал глубоким стариком, если вообще доживал. И вместо того чтобы писать жалобные письма друзьям или диктовать завещание, он взял перо и сочинил диалог «О старости» — книгу, которую до сих пор переиздают, читают и цитируют. Спустя две тысячи лет.
Почему философы почти не пишут о старении? О смерти написаны горы: от Платона до Хайдеггера западная мысль только и делает, что готовит человека к финалу. Но старость — не финал, а долгий, вязкий процесс, растянутый на десятилетия, — философия традиционно обходила стороной. «Философы гораздо больше интересуются смертными вопросами, чем делами старения», — замечает британская исследовательница Хелен Смолл. Это не случайность. Смерть легко представить абстрактной, возвышенной, почти торжественной. Старение унизительно по самой своей природе. От него пахнет лекарствами. Оно неудобно. И всё же пять мыслителей в истории — от Античности до наших дней — взялись за этот сюжет всерьёз. Каждый по-своему. И каждый заплатил за это собственным телом.
О чём на самом деле молчал старый Катон
Цицерон строит свой диалог вокруг фигуры Катона Старшего — 84-летнего римского политика, известного язвительностью и несгибаемым характером. Тот беседует с двумя молодыми друзьями, Сципионом и Лелием, и методично, пункт за пунктом, разрушает четыре классических обвинения, которые общество предъявляет старости. Она якобы отстраняет от дел. Она ослабляет тело. Она лишает наслаждений. Она приближает к смерти.
Аргументация Цицерона поражает трезвостью. Отстранение от дел? Старики управляют не мускулами, а разумом — государство держится не на тех, кто быстрее бегает, а на тех, кто дальше видит. Ослабление тела? Умеренность и забота о себе продлевают силы, а если тело всё же отказывает — что ж, корабль не стоит на приколе вечно, но и в гавани он сохраняет достоинство. Лишение наслаждений? Здесь Катон произносит, пожалуй, самую дерзкую для античного уха мысль. Освобождение от тирании плотских желаний — это подарок, а не утрата. Чтение, садоводство, дружеская беседа на закате оказываются, по его словам, «гораздо приятнее, чем секс когда-либо был». Близость смерти? Со стариков и спрос меньше: молодой надеется прожить долго и потому цепляется за жизнь; старик уже получил своё и уходит без претензий.
За кадром остаётся драма. Цицерон пишет этот гимн старости в самый тёмный момент собственной биографии. Его политический противник Цезарь только что стал пожизненным диктатором. Любимая дочь Туллия умерла родами. Сам оратор выдавлен из публичной жизни. Диалог «О старости» — не философский дистиллят, а акт самоспасения: человек, у которого отняли всё, доказывает самому себе, что у него ещё осталось главное. Империя рухнула позже, через несколько веков, а рукопись Цицерона пережила и империю, и средние века, и всеобщее забвение латыни. Ответ, который он дал, не устаревает никогда.
Джон Адамс, второй президент Соединённых Штатов, перечитывал «О старости» ежегодно, а в последние годы жизни — ежемесячно. Монтень сказал, что эта книга «пробуждает аппетит к старости». В 2016 году Принстонский университет выпустил новый перевод под названием How to Grow Old в серии «Древняя мудрость для современных читателей». Тираж разошёлся мгновенно. Две тысячи лет — а Цицерон по-прежнему попадает в бестселлеры.
Зеркало, которое не прощает
В 1970 году Симона де Бовуар опубликовала книгу, которую ждали — и которой боялись. «Старость» по-французски заняла полторы тысячи страниц, потребовала семи лет работы и охватила всё: от биологии клеточного старения до положения старух в бушменских племенах, от медицинских трактатов Галена до дневников умирающих писателей.
Бовуар было шестьдесят два — столько же, сколько Цицерону при написании его диалога. Она только что закончила мемуары и, по собственному признанию, поймала себя на странном: она пишет о себе как о «молодой женщине», хотя давно ею не является. Это стало отправной точкой. Бовуар взялась за проект, которого философия прежде не знала. Применить всю мощь экзистенциалистского анализа — хайдеггеровское бытие-к-смерти, сартровский «взгляд Другого» — к тому, что происходит с человеком, когда он попросту стареет, день за днём, год за годом.
Ключевая идея Бовуар разворачивается в самом центре книги. Старость, утверждает она, «нереализуема». Я никогда не переживаю себя как старика изнутри так же, как меня воспринимают снаружи. Когда двадцатилетний видит морщины и седину — он видит «старость». Когда я смотрю в зеркало — я вижу себя, того же самого, что в тридцать, в сорок, в пятьдесят, только немного уставшего. Разрыв между «я-для-себя» и «я-для-других» в старости достигает трагического предела. Общество навязывает тебе роль, которую ты не в состоянии принять, потому что она противоречит твоему внутреннему ощущению.
Дальше следует ещё более безжалостный анализ. Бовуар показывает, что капиталистическое общество списывает стариков как отработанный материал — непроизводительный, неприбыльный, доставляющий одно лишь беспокойство. Она приводит прямую речь кембриджского антрополога, прозвучавшую на научной конференции 1968 года: «В мире, где у машин короткий срок службы, люди не должны использоваться слишком долго. Всех старше пятидесяти пяти — в утиль». Это не пародия и не гротеск. Это сказал вслух уважаемый учёный в разгар технологического оптимизма шестидесятых.
Выход, который предлагает Бовуар, аскетичен и честен. Старость не станет счастливой, но она перестанет быть пародией на молодость, если ты продолжаешь преследовать цели, выходящие за пределы собственного «я». Любовь, дружба, творчество, политическая борьба, интеллектуальная работа, воспитание внуков, гнев против несправедливости — что угодно, лишь бы наружу, к другим людям, а не в бесконечное перемалывание прошлого. «Оглядываться назад невыносимо, — пишет она, — надо обратить взгляд вперёд, к будущему, которого мы не увидим».
Книгу сравнивают с трудами Мишеля Фуко — и по масштабу, и по методу: Бовуар, как позже Фуко, раскапывает целый пласт человеческого опыта, который культура тщательно прячет. Разница в том, что Фуко изучал безумие и тюрьмы со стороны, а Бовуар писала о клетке, в которую сама входила с каждым днём.
Бунт против скандала
Жан Амери написал «О старении» в 1968 году — почти одновременно с Бовуар и совершенно независимо от неё. Книга выросла из пяти радиолекций для немецкого радио. Тон — с первой до последней страницы — не допускает никаких компромиссов.
Амери — австрийский еврей, философ-самоучка, в 1943 году схваченный гестапо в Бельгии за распространение антинацистских листовок. Его пытали в форте Бреендонк. Потом был Освенцим — номер 172364, принудительный труд в Буна-Моновиц. Бухенвальд. Берген-Бельзен. Освобождение британцами в апреле 1945-го — он весил сорок с небольшим килограммов и не мог ходить. После войны остался в Брюсселе, сменил имя: анаграмма «Améry» от «Mayer» с французским привкусом горечи — amer. Первая его книга, «По ту сторону вины и искупления», стала классикой литературы о Холокосте. Вторая — «О старении». Ему было пятьдесят шесть, но тело, искалеченное лагерями, ощущалось на двадцать лет старше.
Пять эссе выстроены как лестница вниз. Первое — о времени: в старости будущее сжимается, и человек лишается главного, что составляло его существование, — горизонта ожидания. Второе — о теле, которое становится чужим, неуправляемым, предательским. Третье — о взгляде других: общество смотрит на старика как на отходы, и этот взгляд проникает внутрь, захватывает самоощущение, подчиняет его себе. Четвёртое — о невозможности понимать меняющийся мир: новые нравы, новая музыка, новые слова, которые ты уже не выучишь. Пятое — о смерти, которая поселяется в тебе задолго до того, как сердце остановится.
Амери называет старение «скандалом существования» и не пытается его приукрасить. Никакой позитивной геронтологии, никаких «счастливых долгожителей». Только бунт — и смирение. Бунтовать надо против соблазна сдаться, против того, чтобы позволить обществу вычеркнуть тебя из жизни. Смириться — с тем, что процесс необратим и ты не выйдешь из него живым. В этом парадоксе скрыто единственно возможное достоинство: признавая поражение, не признавать его окончательным.
В 1977 году Амери написал предисловие к переизданию и сухо заметил, что всё оказалось ещё хуже, чем он предполагал десять лет назад. Через год, в октябре 1978-го, он принял смертельную дозу барбитуратов в гостиничном номере Зальцбурга. Ему было шестьдесят пять.
Книга осталась. Американский философ Кристофер Гамильтон назвал её «самым честным текстом о старении из когда-либо написанных». Это не чтение для отдыха. Но иногда честность нужнее, чем успокоение.
Аристотелевский подход к морщинам
Марта Нуссбаум — философ совсем иного темперамента. Профессор Чикагского университета, одна из самых цитируемых мыслительниц современности, автор «подхода возможностей» — влиятельной теории справедливости, которую ООН использует при расчёте индексов человеческого развития. Её книга «Стареть осмысленно» вышла в 2017 году и написана в соавторстве с экономистом Солом Левмором. Это сознательный ход: философская глубина сводится с экономической фактурой, высокие материи — со счетами, трастами и пенсионными системами.
Формат напоминает дружескую дуэль. Нуссбаум и Левмор берут тему, скажем, передачу наследства детям, и пишут каждый со своей стороны. Левмор — про налоги, трасты и рациональное поведение. Нуссбаум — про короля Лира и ловушку любви, измеряемой деньгами. Или другая тема, пенсионный возраст. Левмор замечает, что запрет на обязательный выход на пенсию дорого обходится работодателям. Нуссбаум парирует: право работать — вопрос не только экономический, но и экзистенциальный, и лишать его нельзя ни под каким предлогом.
Особого внимания заслуживает пара эссе о так называемых «посёлках для активных пенсионеров» — закрытых сообществах, где селятся люди старше пятидесяти пяти, играют в гольф, посещают клубы по интересам и почти не видят молодых. Левмор пожимает плечами: а что такого? Удобно, безопасно, все свои. Нуссбаум отвечает одним словом: «омерзительно». Её аргумент уходит корнями в античную философию. Человек становится полноценным только в контакте с разными поколениями. Запираться среди ровесников — значит отказываться от собственной человеческой полноты, превращать жизнь в ожидание финала в хорошо обставленной приёмной.
Нуссбаум постоянно возвращается к Цицерону. Его трактаты «О старости» и «О дружбе» служат ей компасом. Но главное, что отличает её подход от всех предыдущих, — принципиальный отказ от обобщений. Не существует «правильной старости», как не существует «правильной молодости». Разнообразие старения колоссально. Единственная по-настоящему философская позиция заключается в том, чтобы каждому дать возможность стареть по-своему, не навязывая шаблонов — ни из геронтологических учебников, ни из рекламы косметики, обещающей вечную молодость.
Долгая жизнь как философская задача
Кристин Оверолл — профессор философии канадского Университета Куинс — написала книгу, которой не хватало всем предыдущим. Её «Старение, смерть и долголетие: философское исследование» на сегодняшний день остаётся самым систематическим трудом по теме. 264 страницы, изданные University of California Press в 2003 году, без единого риторического украшения. Аналитическая традиция в лучшем виде: шаг за шагом, аргумент за аргументом.
Центральный вопрос Оверолл ставит так, как не ставил никто до неё: должны ли мы желать жить как можно дольше? Вопрос давно перестал быть академическим. Антивозрастная медицина развивается стремительно. Биотехнологические компании Кремниевой долины вкладывают миллиарды в победу над старением. Средняя продолжительность жизни в развитых странах перешагнула за восемьдесят. Общество стоит перед перспективой, которую прежние поколения философов не могли даже вообразить, — и Оверолл первая берётся за философскую инвентаризацию этой перспективы.
Она разбирает популярные аргументы в пользу продления жизни и показывает, что они часто противоречат сами себе. Желание жить дольше ради новых удовольствий? Но удовольствия с возрастом меняются, а способность наслаждаться не гарантирована. Ради близких? Но если все живут дольше, меняется вся структура семьи и заботы. Ради мудрости и опыта? Но мудрость не функция прожитых лет, и долгая жизнь не делает человека автоматически более мудрым.
Одновременно Оверолл критикует и противоположную позицию. Есть люди, уверенные, что существует некая «правильная продолжительность жизни» и что жить дольше отпущенного природой срока неестественно или аморально. Для Оверолл это форма предрассудка, ничуть не более обоснованная, чем слепой оптимизм сторонников продления жизни. Её вывод осторожен и взвешен. Вопрос не в том, сколько мы живём, а в том, как распределены годы между разными этапами жизни и между разными людьми. Справедливость в старении — вот настоящая философская проблема. Потому что сегодня долгая жизнь доступна богатым, а бедные стареют быстро и умирают рано. И это, заключает Оверолл, уже не медицинская загадка, а вопрос политического устройства общества.
Когда выстраиваешь эти пять книг в хронологическом порядке — от сорок четвёртого года до нашей эры до нулевых годов XXI века, — обнаруживаешь странную вещь. Все авторы писали о старости, находясь в ней сами или стремительно в неё входя. Цицерону шестьдесят два. Бовуар шестьдесят два. Амери пятьдесят шесть, но его тело изношено лагерями сверх биологической нормы. Нуссбаум за шестьдесят. Оверолл за пятьдесят. Философия старения, похоже, не пишется из кресла — она пишется из плоти, которая перестаёт слушаться.
И в этом, возможно, главный урок всех пяти книг: о старении нельзя думать абстрактно. Оно всегда конкретно, всегда лично, всегда про это конкретное тело и эту конкретную жизнь. Может быть, поэтому философы так долго обходили тему стороной. Проще рассуждать о смерти — она далеко и ничья, — чем о том, как каждое утро смотреть в зеркало и замечать очередную микроскопическую уступку времени.
Так что же из этого ряда — жестокая честность Амери, систематический анализ Оверолл, цицероновское изящество или экзистенциальный размах Бовуар — кажется вам самым близким к тому, как вы сами проживаете или предчувствуете возраст?