Лето 1929 года, Феодосия. Мимо галереи Айвазовского идёт мальчишка с плетёной корзиной. Из корзины несётся отчаянный вопль: «Ке-ке-ке-ке!» — и что-то бьётся о стенки.
Прохожий останавливается, заглядывает внутрь — и видит нескладное пушистое существо размером с цыплёнка, только с клювом, от которого цыплёнку не поздоровилось бы.
Прохожий покупает птенца за рубль. Через полгода пернатый нахал будет сидеть у него на плече, наблюдая, как хозяин пишет рукопись.
Прохожего звали Александр Грин. Птенца — Гуль.
Мамка для когтистого
Грин собирался выкормить птицу и отпустить. Получилось наоборот. Гуль сломал крыло, и писатель неделями выхаживал его — кормил с рук, чистил перья, подставлял плечо вместо ветки.
Когда крыло зажило и двери клетки распахнулись, крылатый нахалёнок улетел. Покружил над крышей. Вернулся. Улетел снова — и снова вернулся. А потом остался насовсем.
Домашние прозвали писателя «мамкой». И попали в точку — точнее, чем сами думали.
Штамп в паспорте
То, что произошло между Грином и Гулем, зоологи называют импринтингом — от английского imprint, «отпечаток». Механизм простой: в первые дни жизни птенец «фотографирует» того, кто рядом, и записывает в нервную систему как родителя. Навсегда.
У хищных птиц это окно — от двух до пяти недель после вылупления. Если в этот момент рядом оказался человек, а не мать-ястребиха, — всё, обратной дороги нет. Птица будет считать человека своей семьёй.
Явление описал австрийский зоолог Конрад Лоренц ещё в 1935 году — на серых гусях (Нобелевская премия по физиологии, 1973).
Гусята шли за ним гуськом, как за мамой. Но у хищных птиц процесс жёстче: импринтированный ястреб не просто следует за человеком — он может атаковать других людей, защищая «своего».
Глазомер на зависть снайпера
Тут важная деталь. Ястреб видит в 5–8 раз лучше человека! У нас в глазу одна точка максимальной резкости — фовеа. У ястреба — две, в каждом глазу. Плюс миллион фоторецепторов на квадратный миллиметр сетчатки — в пять раз больше, чем у нас. Угол обзора — 280 градусов.
Проще говоря, остроглаз с высоты 250 метров различает мышь на земле. Он прекрасно видит дорогу на волю.
Лес, поле, добычу — всё как на ладони. Но разворачивается и летит к человеку. Не потому, что заблудился. А потому, что в его нейронах записан другой маршрут — домой.
Маскарад ради свободы
Реабилитационные центры знают эту ловушку не понаслышке. Специалисты Рапторного центра Обернского университета кормят птенцов в камуфляже, прячут лица, используют перчаточных кукол, имитирующих взрослых птиц. Разговаривать рядом с молодняком запрещено — иначе птенец свяжет человеческую речь с едой.
Если импринтинг произошёл — ястреб становится «невыпускным». Он не боится людей, не охотится нормально, лезет к прохожим. Таких птиц оставляют для образовательных программ — на волю им путь закрыт.
Сбой в программе или любовь?
Вот и парадокс. Грин всего лишь хотел спасти птенца — а запустил механизм, который старше любого человеческого чувства. Импринтинг работает без нежности, без намерения, без выбора. Щёлк — и готово.
Но Гуль не просто вернулся к кормушке. Пернатый нахал забирался Грину на плечо, склонял голову и следил за движением пера по бумаге — как будто читал.
Бросался с боевым кличем «Ке-ке-ке-ке!» на собак, кошек и даже на гостей, если те подходили слишком близко к «своему» человеку.
Крохотный хищник весом с голубя — а готов был воевать со всем миром за того, кто когда-то кормил его мясом с пальцев.
Орнитолог Карадагской биостанции Игорь Сикорский всмотрелся в старую фотографию — Грин с птицей на плече — и опешил. На снимке сидел не ястреб. Пустельга. Мелкий сокол, который в неволе дичится, нервничает и при первой возможности рвётся прочь.
Приручить пустельгу, по словам Сикорского, невозможно в принципе. А тут — сидит на плече, голову склонила, глазом косит на хозяина, как кошка на любимое кресло.
«Фантастика», — сказал учёный. И был прав: никакой учебник этологии не объясняет, почему птица, которая не приручается, — приручилась. Ни дрессировка, ни хитрость, ни подкуп мышами.
Грин просто месяцами сидел рядом, говорил негромко и ни разу не отдёрнул руку, когда когти впивались в пальцы. Видимо, бывают случаи, когда терпение и тепло пробивают даже ту программу, которую природа писала миллионы лет.
Нерастраченное отцовство
Жена писателя Нина Грин объяснила всё одной фразой: он вложил в птицу «все свои нерастраченные отцовские чувства».
Может, импринтинг — это не сбой и не ошибка, а просто очень древний язык, на котором природа говорит о привязанности? И может, иногда не важно, что запустило механизм — гормоны, нейроны или рубль, отданный мальчишке у галереи Айвазовского.
Гуль прожил с Грином до 1930 года. После гибели птицы писатель посвятил ему рассказ — «История одного ястреба». Рукопись он писал без привычного тепла на правом плече.
Если бы вы выходили дикую птицу и выпустили на волю, а она вернулась — что бы вы почувствовали: радость или тревогу?
Сейчас читают: